Равнодушные ко всему часы показывали 4:38. За окнами было светло и шумно, пели птицы и ревела одичавшая после катаклизма полоса прибоя. Земля пережила катаклизм, но ее кровь — соленая и чистая, изнутри заселенная рыбами, дельфинами и китами — все еще бушевала в колоссальных ранах, все еще текла, а под ней прятались бывшие мегаполисы, бункеры и железные поля, искореженные снарядами.
Под кроватью терпеливо собирала седые клочья пыли его дорожная сумка. Там не было привычной темно-зеленой формы, но зато была пара сдвоенных полумесяцев, таких же, как у Андрея, и старомодный пистолет в кожаной кобуре. Первые он пристегнул к плотному воротнику своей клетчатой рубашки, а вторую — к левому бедру, аккуратно затянув тонкие ремешки.
Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы просто выйти из дома. Чтобы оглядеться по улице, убедиться, что рядом нет ни единой живой души, и пойти по затянутой клочьями тумана дороге к белому пятну песка, наблюдая, как ползет по небу раскаленный шар ослепительного солнца и мечутся между березами, тополями и каштанами сойки.
По спине то и дело пробегали мерзкие щупальца озноба. Тебе и сейчас нравится твоя работа, юный полицейский? Тебе и сейчас нравится охотиться на убийц, ловить на прицел маньяков и передавать их либо надзирателям в исправительной колонии, либо докторам, улыбчивым и невозмутимым, но, по сути, не способным помочь?..
Ты намерен спасать людей, верно? А ты не задумывался о том, что убийцы, маньяки и воры — они тоже люди, такие же, как ты сам? И что они каждый год посещают мастера тату, чтобы набить себе очередную татуировку, и что они мечтают о связи, которую нельзя разорвать, и что они точно так же смеются, улыбаются и плачут? Нет, конечно, среди них есть уроды, среди них есть самые настоящие твари, ублюдки и выродки, но бывают… бывают случаи вроде Нила, вполне себе милого и дружелюбного парня, и что этими случаями движет, остается лишь догадываться.
Восточный пляж белой изогнутой линией виднелся под опорами стального моста. У воды, сунув руки в карманы черной ветровки, стояла одинокая фигурка, слишком самоуверенная, чтобы увеличить расстояние между собой и бушующими синими волнами.
Застывшие мотыльки бесполезными тенями лежали на его скулах. Застывшими — и как будто мертвыми, и все его черты исказило такое равнодушие, что младшему лейтенанту на секунду стало нечем дышать.
— Привет, Нил, — глухо обратился к убийце он. — Я здесь, как ты и просил.
О’Лири медленно, словно бы нехотя, обернулся.
— А, Талер, — хрипло отозвался он. И улыбнулся, но эту его улыбку ничто не объединяло с его прежней, искренней и веселой, улыбкой. — Да, привет. Спасибо, я правда счастлив, что ради меня ты пересек половину города в такой холодный… такой неприветливый… и такой грустный день. Скажи, как ты себя чувствуешь?
— Нормально, — кивнул полицейский. — А ты?
— А мне очень плохо, — признался О’Лири. И быстро, почти неуловимым резким движением поднял правый кулак.
Дуло пистолета серьезно посмотрело в невероятно светлые, как будто выцветшие, голубые глаза Талера. Дуло пистолета — темное размытое пятно — отразилось в безучастных коралловых глазах Нила.
Океан ревел, у человека с пушистыми силуэтами ночных мотыльков на переносице и висках давно и безнадежно промокли волосы. Мелкие брызги оседали на ресницы младшего лейтенанта, мелкие брызги блестящими солеными каплями приютились на его губах.
— Господин О’Лири, — выдавил из себя юноша, — вы задержаны по подозрению в убийстве сорока восьми человек, из них девять — обычные туристы, пятнадцать — переехавшие на Землю с Марса и Сатурна и двадцать четыре — местные коренные жители. Пожалуйста, Нил, — сорвался он, — пойдем со мной. Тебя убьют, если ты откажешься. А если ты согласишься, то всего лишь…
— …загремишь в изолятор? — с горечью предположил О’Лири. — Как сумасшедший, как больной, как… невменяемый? Нет, извини, Талер. Или как там положено тебя называть? Господин полицейский? Господин Хвет?
Его рука едва заметно дрожала. Он был белым, как мел, и мотыльки на его коже походили на пятна старомодных чернил — как если бы он долго писал что-то пером по телу желтого пергамента, писал неуклюже и торопливо, а потом забыл как следует умыться.
Предательски щелкнули фиксаторы на с горем пополам заживающей ноге. Земным сырости и холоду все-таки удалось их довести, и Талер едва не упал — а у его спутника дернулся палец, и курок сошел с одной предусмотренной позиции в другую, тоже… предусмотренную.
«Чтобы я мог полностью на него положиться, а он мог полностью положиться на меня. Чтобы я бесконечно ему верил, а он бесконечно верил бы мне».
Убийца видел только янтарную вспышку, неожиданную и короткую, и спустя секунду уже не поручился бы, что она была.
А Талер не видел ничего. Темное дуло чужого пистолета, сухощавый палец на безжалостном теле курка; какое-то жалкое мгновение, и становится страшно больно, как если бы его плетью ударили по лбу.
И его действительно ударили. Но не плетью, а осколками исчезнувшего янтаря.
