Лишенный всяких ориентиров, оруженосец Его Величества ходил кругами, прикидывая, куда могли уйти жители окрестных домов и есть ли эти дома вообще. На пробу он слепил озябшими руками снежок, но добился только падения доброго десятка неизменных сосулек, причем одна больно саданула рыцаря по затылку. Уставший, разочарованный, продрогший, он приготовился к новому отчаянному «Ау!» — но в ту же секунду слева опять полыхнула искорка, и эта искорка была на порядок выше, чем янтарный цветок. Более того, она подпрыгивала и постепенно удалялась от сэра Говарда, и он был вынужден перейти на бег, чтобы ее догнать.
— Постойте! Ой… — ему под ноги попался древесный корень, и, неудачно рухнув, рыцарь едва не расшиб левую скулу. — Подождите! Эй, уважаемый, ну будьте же вы человеком, не бросайте меня в этой чертовой темноте!
Искорка послушно замерла. Немного поколебалась и полетела рыцарю навстречу, и он едва не заплакал от радости, опознав ручной железный фонарь с пылающими огненными языками за стеклянными дверцами.
Хозяин фонаря покосился на Говарда с удивлением и молча протянул ему ладонь.
— Милеста! — рыцарь широко улыбнулся. — А я как раз недавно о тебе вспоминал!
Потом он заметил, что вечный узник западного угла одет в старый потрепанный мундир с эполетами, что на груди у него пламенеет светлая голубая нашивка и что из-за его спины выглядывает рукоять печально известного риттершверта. Печально известным его называла госпожа Эли, и если отставной командир шестого пограничного отряда выносил оружие из своих комнат, она всегда поглядывала на чуть изогнутый, потемневший от времени клинок со странно мечтательным выражением на лице.
Милеста был невероятно изящным и двигался очень грациозно. Ему досталось довольно слабое женственное тело, но хайли по этому поводу не расстраивался и успешно доводил его до нужного состояния. Мол, ну и что, пускай у меня хоть березовые веточки вместо рук, я все равно не сдамся, я все равно буду учиться фехтованию, стрельбе из лука и ближнему бою; Эли как-то рассказывала, что раньше Милеста щеголял кровоподтеками и синяками, а потом щеголять кровоподтеками и синяками начали его противники. Из-за необычной внешности — во всяком случае, для ребенка лесного племени, — в детстве его отчаянно дразнили ровесники, и если будущий командир войска Драконьего леса не донимал своих учителей просьбами показать новые приемы, то надежно прятался. И найти его не могли ни отец, ни мать, ни тем более стража, поднятая королем Тельбартом во избежание криков и слез — пока Милеста сам не вылезал из какого-нибудь звериного логова и не поднимал брови: мол, что?
Тридцатью годами позже его зауважали, как воина, и насмешки немедленно захлебнулись. Не отыскавший друзей, будучи ребенком, и привыкший находиться в полном одиночестве, хайли взял на себя разведку и не единожды приносил ценные сведения об армии Талайны, о текущей ситуации на рубежах Этвизы и об очередных ссорах между эльфами и гномами. А еще раньше, до уничтожения всех триннских корабельных портов, Милеста собирал сведения о Карадорре, о княжестве Адальтен и о Вьене — и это нравилось ему, пожалуй, больше всего. Бродишь по деревянным пирсам, любуешься кораблями и слушаешь, как матросы обсуждают всякую, казалось бы, ерунду — а потом перебираешь эту ерунду по крупице, по крохотной пылинке, чтобы выцепить что-нибудь полезное.
Тельбарт не ладил с эльфами, и Милеста любил их ничуть не больше, но отказаться от походов на песчаный берег во имя этой нелюбви не мог. Мимо промчался не один век, Тельбарт почему-то принял едва ли не в родные дочери абсолютно глухую девочку по имени Элизабет, эта девочка выросла и уехала к людям, Драконий лес погрузился в некое подобие сна, все исчезло, но…
Милеста помнил, как черные клубы густого дыма уходили в небо над сотнями его причалов. И бережно хранил с таким трудом собранную информацию.
На Карадорре — пять постоянно враждующих империй, они вряд ли явятся на Тринну, потому что сперва им надо разобраться со своими собственными землями. Адальтен — это архипелаг, четыре небольших острова, и каждый из них является отдельным княжеством, где правители — единокровные братья, и, в отличие от карадоррских императоров, им вполне удается находить друг с другом общий язык. Вьена — это родина повелителей смерти, не таких сильных и не таких сообразительных, как господин Эльва Тиез де Лайн, и все же — способных выудить мертвеца из могилы и заставить его работать. Где-то за Вьеной расположена империя Мительнора, а где-то за Мительнорой — «прогрессивный», как отзывались о нем адальтенские торговцы, Харалат.
Менялись короли, менялась политика, и у людей отобрали даже намек на точно такие же сведения. Этвиза, Талайна и Вилейн жили в полной уверенности, что, кроме их родины, в мире больше ничего нет — а в столице эльфийских пустошей радостно усмехался неизменный господин Улмаст.
