— Недавно вы отметили, что у господина Эса дурацкие шутки. Думаю, не стоит скрывать, что у вас такие же. Какой-нибудь громила поднимает над нами вилку и любимый костяной нож? Перестаньте сыпать такими жуткими аналогиями, господин Эльва. С тех пор, как небо исчезло, прошло около недели, и я чувствую себя… совершенно беспомощной. Как если бы у меня отобрали шпагу, а мой противник замахивался мечом, и я видела сверкающее лезвие, видела искаженное горячкой боя лицо… и ничего не могла сделать. Шпага при мне, со мной верные солдаты нынешнего генерала, и я осознаю, что люди нам не ровня, но… над нами нет ни единого огонька. Ни солнца, ни луны, ни привычных зимних созвездий. И мне страшно, господин Эльва, страшно и без вашего участия, как будто мир вот-вот развалится на кусочки. И напоследок, — ее голос ощутимо дрогнул, — мне даже не позволят увидеть моего короля, мне даже не позволят с ним попрощаться. Вы на Тринне, и вы помните ее другой, но с тех пор, как вы ушли, она изменилась. Тут больше нет поводов для веселья. И я прошу вас это учитывать, потому что прямо сейчас ваше легкомыслие… меня задевает.
Она отвернулась, а Эльва еще какое-то время стоял, размышляя над ее словами. Потом втряхнулся, как большая промокшая собака, хотя воды поблизости не было, и двинулся дальше.
Над ним была дыра, темная зияющая дыра, и сквозь нее в полотно мира просачивался безумный холод внешнего ничто. Обледеневшие деревья ждали весны и не имели зеленого понятия, что она, скорее всего, не наступит — если, разумеется, не встанет на свое обычное место белая пушистая схема небесных потоков.
Что ж, подумал он, моя магия тут не помощник, но где-то у границ Хальвета режет крыльями воздух один парень, на которого можно положиться.
Исчезновение неба застало сэра Говарда на полпути из Этвизы в сердце Драконьего леса. Обледеневшую тропу тряхануло так, что рыцарь упал, а поверх упало неизвестно сколько снега с ближайшего кедра. Пока он выбирался, отфыркиваясь и ругаясь, тропу тряхануло еще раз, и мимо промчался обезумевший заяц, а за ним — перепуганная рыжая лиса. Потом все вроде бы затихло, рыцарь смахнул снежные комья со своих рукавов и… ослеп.
Его окружала черная темнота безо всякого намека на пихты и сосны. Он сделал неуверенный шаг, осторожно коснулся чуть шероховатой коры и всеми силами постарался оттолкнуть ужас, непрошибаемый животный ужас, тысячами глоток заоравший внутри.
Но и молчать совсем оказалось невыносимо.
— Ау? — негромко позвал он. — Кто-нибудь!
Вкрадчиво шелестел ветер. Звенели острые лезвия сосулек, под сапогами скрипела снежная пелена. Какая-то птица отчаянно закричала немного позади, а затем ее крик оборвался — и немедленно повторился эхом, но и это не вызвало у предполагаемых жителей Драконьего леса никакой реакции.
Он продвигался вперед наощупь, обнимая стволы берез и буков и постоянно проверяя, как поживает меч. Тот поживал вполне себе неплохо, но вряд ли годился для внезапного боя во мраке.
Потом чуть левее вспыхнула одинокая искорка, и сэр Говард, не раздумывая, метнулся к ней. Ему едва не сломало кости огромное облегчение: вот оно как, это не глаза рыцаря отказались видеть, а мир сошел с ума, слава богине Элайне!
Искорка постепенно росла, сэр Говард по колено проваливался в сугробы. Умоляю, бормотал он, пусть она будет факелом, а если не факелом, то хотя бы свечой в руках Милесты; Милеста обожает скитаться по глухой чащобе и притворяться, что замковые дела к нему не относятся. Умоляю, пусть это будет живое пламя, танцующее на ветоши или на фитиле, пусть это будет живое пламя, пусть это будет…
Но искорка была цветком. Янтарным цветком с поникшими каменными лепестками, тихим и ненавязчивым: я сегодня умру, это не беда? Радиус далеко, а мои корни очень устали, я хочу спать, я все равно, кажется, напрасно тут вырос. Но зато я красивый, и пока что во мне живет озеро теплого солнечного сияния. Нет, погоди, что ты собираешься делать? Нет, погоди… нет!
Стоило каменному стеблю треснуть и рассыпаться в чужих пальцах, как поникшие лепестки погасли. Сэру Говарду почудился преисполненный боли плач, и он поспешил убраться восвояси, натыкаясь на колючие лапы раскидистых елей и вполголоса проклиная недоумка, погрузившего Драконий лес в темноту.
Рыцарь находился в паре часов пути от замка Льяно, хотя сам об этом и не догадывался. Если бы звезды не покинули свои места и мерцали бы в облаках, он бы давно уже различил основные дозорные башни и сиротливый огрызок Милы, где с утра и до поздней ночи усердно копошились рабочие. Госпожа Эли приказала заново отстроить любимые комнаты юного короля, и они прилагали все усилия, но сейчас механизмы сабернийских часов указывали на два и на четыре после морозной зимней полуночи, и хайли, накрывшись одеялами, досматривали свои беспокойные — а что, если это снова затянется лет на двадцать? — сны.
