Прежде, чем он успел шевельнуться, все было кончено. Хайли настиг последнего человека и подцепил острием своего оружия выступающую лопатку, а потом остановился и хорошенько полюбовался результатом своих усилий. Улыбка по-прежнему не сходила с его лица, но теперь выглядела еще хуже — спасибо каплям черной в едва-едва разгоняемой факелами темноте крови.
…а когда рыцарь шевельнулся, Милеста дернулся так, будто намеревался и от него кости на кости не сохранить.
— Все нормально, — неуверенно сказал Говард. — Это всего лишь я. Прости, что я тебе не помог, но ты, по-моему… э-э-э… отлично с ними совладал и без моей помощи.
Он подошел поближе, стараясь не показывать, что боится, и посмотрел на умирающего сородича с тенью интереса.
Белый камзол, без нашивок и уже привычных рыцарю эполет, но с приметными символами на манжетах: стилизованные полумесяцы, аккуратно сложенные из отправленных в полет стрел. Белые штаны с тонкими алыми лампасами, низкие ботинки — должно быть, в таких скитаться по Альдамасу было невыносимо, но и плюнуть на приказ королевы солдат не имел права.
— Надо его добить, — мягко предложил сэр Говард.
Милеста поджал губы:
— Ошибаешься. Нет.
— Почему? — Рыцарь на секунду зажмурился, а потом повернулся к нему и посмотрел в немного сумасшедшие голубые глаза, все еще затуманенные короткой битвой. — Потому что люди не добили твоих раненых товарищей там, в горах? Потому что они, как и ты сам, были вынуждены медленно умирать, истекая кровью и теряя всякие шансы вдохнуть и выдохнуть? Нет, Милеста. Если кто-то ошибается, то наверняка ты. Потому что мой король, — после этой фразы Говард наблюдал за бывшим командиром западного пограничного отряда уже гордо, — говорит: если мы кого-то ненавидим, если кто-то однажды плохо с нами обошелся… это не значит, что мы должны быть на него похожи. И не значит, что мы не должны быть лучше.
Его двуручник описал блеклый серый полукруг над чужим изломанным силуэтом. Человек, распятый по земле, всхлипнул и затих, а вокруг него потихоньку таяло снежное полотно.
Милеста крепко сжал изящные кулаки и выдал самую длинную — по крайней мере, на памяти рыцаря, — «речь» в своей жизни:
— И что мы докажем? Если будем лучше? Погляди, чертов ублюдок, мы не калечим твоих приятелей с целью именно причинить им боль, а не убить? Погляди, и пускай тебе будет стыдно — так, что ли?
Пока Говард пытался опомниться и поверить, что перед ним действительно бывший командир западного пограничного отряда, Милеста переводил дыхание. Но снова с него сбился, когда рыцарь пожал плечами и спросил:
— А какая разница, испытывают они стыд или их все это забавляет? Главное, чтобы стыда не испытывали мы.
Снова складывать у себя в мыслях что-то умное, злое и, более того, длинное хайли отказался. Только отвернулся от своего собеседника, утопил в сугробе чудом уцелевший факел и бросил:
— Вы. Неисправимы.
Карминовая кайма вокруг его звездчатых зениц поблескивала едва заметно, и если бы на нее наткнулся очередной талайниец, он бы вряд ли сообразил, куда принесла его нелегкая. Принял бы ребенка лесного племени за какого-нибудь зверя, некстати разбуженного неуместной войной, и посмеялся бы: ну давай, выходи-ка на свет, любезный!
Милеста шел, как эльфийская заводная кукла. Шаг, за ним еще один, и еще; впрочем, изредка хайли начинал хромать на левую ногу, а куклы, по мнению сэра Говарда, вряд ли на такое способны.
Едва тлеющий фонарь покачивался над лесными тропами, бывший командир западного пограничного отряда занавесил хрупкое стекло обрывком темно-синей ткани. Света было так мало, что Говард ориентировался больше на звук, чем на грациозный силуэт впереди; хотя стоило огню выхватить Милесту из глухого уснувшего ничего, как рыцаря тут же принимались терзать горестные сожаления о покинутых в замке альбомах, карандашах и красках. Это какая же картина получится — изящный, нет, слишком изящный солдат в мундире с эполетами, растрепанные светло-русые волосы, низко нависающие ветви лип и вязов. Тяжелый риттершверт на кожаных, кое-где подбитых железными пластинами ремнях, и — сплошная ночь, ни звезд, ни тем более мутного лунного ока.
Милесте было наплевать, в каком состоянии находятся его макушка и затылок, в замковом углу, вне войны и вне службы, беспокоиться о своей внешности он не видел смысла. Поэтому о ней беспокоилась начальница прислуги — в особо муторные для бывшего командира западного пограничного отряда вечера она убеждала его сесть на табуретку и стригла, а потом бережно заворачивала обрезанные светлые пряди в какой-нибудь платок и молча уходила. Милеста небрежно чесал правый висок, где не осталось ни шрама, ни тем более рубца, подхватывал со стола кубок с дорогим вином и тоже пропадал, но всем было известно, что если он понадобится — искать необходимо в западной части зала.
