В середине людского водоворота мелькал триколор полкового знамени. Стяг то падал, то снова взмывал над толпой яростно рубящих и колющих друг друга людей. Знаменосец, прапорщик Остроумов, со свистом вращал шашкой, прорубая бордовую от крови просеку через наседавших на него немцев. Так продолжалось долго, пока совсем рядом с героем рванул прилетевший невесть откуда снаряд.
– Эх, братцы! Пропадаю! Подмогни! Эх, кто-нибудь! – проорал Остроумов, падая вместе с конем в копошащуюся в пыли массу вопящих на чужом языке людей.
Сколько раз Стас ни пытался восстановить в памяти те события, но у него не получилось вспомнить, каким таким чудом он оказался рядом с прапорщиком, ведь было до того метров двести сваленных в кучу людей и лошадей. И добраться до упавшего знамени в мгновение ока не получилось бы никак по физическим законам. Но, видно, Бог благоволит храбрым и сумасшедшим. Каким-то чудом удалось Стасу разбросать свору огрызающихся плоскими штыками немецких пехотинцев. Те, кто уцелел от яростно врезающейся в плоть сабли, отпрянули, побежали, как стая побитых дворовых шавок от исколотого в лохмотья, плавающего в луже собственной и чужой крови, прапорщика.
Стас в доли секунды спешился. Быстро, чуть ли не походя, развалил шашкой туловища пары замешкавшихся немцев, и подбежал к прапорщику. Он лежал на животе, всем телом прикрывая пропитанное бурой грязью полотнище. Стас перевернул мертвеца. Остроумова было не узнать, вместо лица у него была коричневая, топорщившаяся лохмотьями кожи, застывшая маска. Стас попытался разжать белые еще теплые ладони знаменосца, но тот намертво вцепился в древко, словно там, куда унеслась его душа, он продолжал свой личный неравный бой.
И такой важный день для русской армии, как наступление при Гумбинене в августе четырнадцатого года, для рядового Стаса Булатова, урожденного Вашкевича, сложился в странный калейдоскоп из ярких стеклышек-осколков, которые вроде бы были как-то связаны, но при всяком воспоминании складывались в новую картинку, основой которой был странный полет на лошади над мечущимися безумными войсками. И непонятно было Стасу, что там хлопает и рвется за спиной: то ли выросшие непонятно как крылья, то ли мокрое от крови полотнище знамени.
Стас летел над высохшей, вытоптанной травой, над замершими в странных постыдных позах трупами, взирающими на него застывшими навсегда оловянными взглядами. Летел, до боли в легких вдыхая чужой раскаленный воздух, чтобы разом вытолкнуть его наружу, срывая связки в яростной эйфории от близости вездесущей смерти:
– У-р-р-а! У-р-р-р-р-А-А-А-А-А-А!!!! За м-н-О-О-О-О-Ой! А-А-А-А-А!!!
