Стасу почти хотелось, чтобы огонь прежнего азарта к свободе пробежал по унылой массе обреченных, чтобы нашелся кто-то, крикнувший: «ЭХ! Айда, братцы!», рванул бы внаглую прочь, и рассыпался бы понурый строй, и сиганули серые тени в лес, который вот тут, так близко, рядом.
Но нет. Стриженые головы лишь глубже втянулись в плечи в ожидании вынесенного сломавшей их силой приговора.
«Страх порождает смерть. Вы умерли, прежде чем пули разорвали плоть. Эх, ребята… Жаль. Увы, мертвецы не достойны жизни».
Стас резко махнул шашкой вниз, будто отсекая надежду, у себя, у несчастных, у застывших в напряжении зрителей.
– Огонь!
Серые дернулись и медленно, как будто в ночном кошмаре, начали кулями обваливаться на землю. Что-то живое, там, рядом с сердцем, трепыхнулось, потом замерло на секунду и начало остывать. «Душа. Остаток отмирает. Поди ж ты. Думал что все, – удивленно подумал Стас. – Впрочем, какая разница. Ты подчинился. Тебя, командира особого отряда, георгиевского кавалера, поставили перед выбором, и ты выбрал роль палача. Кому дело теперь, что иначе поступить не мог? Война все спишет. Все излечит. Кроме больной совести, конечно. Эх, кому дело до больной души бравого ротмистра? К черту! Пошла ко всем чертям! Сдохни же! А еще вчера можно было поступить иначе. Урок: не позволяй обстоятельствам диктовать свою волю. Сдался – обрел позор. А он хуже смерти. Теперь я и это знаю».
Полковник пошатнулся, лицо его позеленело. Героическими усилиями Лаевский пытался подавить подкатившую к самому горлу кислую волну желудочного сока. Полковник надувал гладко выбритые щеки, пытаясь удержать подпиравшее изнутри ладошками в лайковых перчатках, но ничего не помогало. Через пару секунд борьбы он сдался, и какая-то неведомая сила резко согнула пухлое тело пополам, словно огромный складной нож. Тимофея Ильича позорно стошнило прямо перед строем презрительно переглядывавшихся фронтовиков.
Стас никак не проявил охватившего его чувства омерзения к этому жалкому штабному вояке, который только что заглянул в пропасть смерти, порожденной его бумажной жестокостью.
В сердце Булата, словно поцарапанная граммофонная пластинка, раз за разом прокручивалась ситуация вчерашнего вечера. Можно ли было все изменить? Стас пытался отвлечься, думая о чем-то другом, но мысли, покружившись вокруг незначительных мелочей, возвращались в исходную точку.
«Что, если бы вернуть вчерашний день? Как бы я поступил? Наверное, так же. Выбора не было. Иллюзия была, но не выбор. Если бы вернуть…»
* * *
