– Ваше превосходительство, посодействуйте моему горю. Сил моих нет. Страшно! По улице не могу пройти, чувствую, как ЭТОТ буравит спину взглядом. У меня на нервной почве экзема случилась, право слово. Того и гляди воткнет пику в бок. Вы ж говорили, что все разрешится самым благополучным образом. И я исполнил. Как вы велели… Не дайте сойти с ума! Это ж немыслимо жить под таким гнетом обстоятельств! Зверь! Ему кровь пустить, как нам умыться!
– Это ты про ротмистра Булатова, что ли?
– Так точно-с! Волком смотрит. И сослуживцы, по правде сказать, все офицерское собрание расценивают меня как не жильца. Покойник, говорят, дело времени. Не говоря уже о приятельских контактах, которые …нет их, короче. Руки, право слово, не подают-с! Тут выбора особого нету. Либо он, либо я! Может, в тыл? Лазарет бы. Или перевод в другую часть? Христом Богом прошу, не дайте сгинуть!
– Обуздали мы с тобой конька! А? – Тимофей Ильич потер от чего-то взмокшие ладошки.
– Н-не знаю…
– А вот я знаю, – полковник заговорил нарочито медленно и внятно, чтобы адъютант понял: слова его вылиты в граните и обсуждению, а тем паче сомнению, никак не подлежат. – Вы, Алешенька, человек молодой, и в силу возраста либо неопытности своей не видите очевидных вещей. Вы думаете, что это вас варят на медленном огне? Ха-ха… Ваш ужас неизменной расплаты – суть ипохондрия и слабость духа. Прошу прощения, но для того, чтоб страх начал выедать душу, нужна определенная фантазия, цельность натуры. Что у вас из этого набора? Боюсь, лишь зачатки, ростки, так сказать. А вот ваш визави – другое дело! Поверьте, Алешенька, мне знаком такой тип. Я прямо сейчас чувствую, как гнев клокочет у него в груди, пожирая внутренности, набирая силу, и с каждым часом, с каждой минутой, секундой, если хотите, это всепожирающее чувство лишь усиливается. Внешне он безразличен, стойкий оловянный солдатик. Его воля, как клапан в паровом котле, удерживает гнев, страсть убийцы, инстинкт зверя в рамках, которые задали мы. Ну, право смешно. Что ваш испуг в сравнении с подлинными мучениями? Откройте глаза, как открыл их я. Наслаждайтесь! Ибо Булат наш суть – Прометей, прикованный к скале. А вы тот самый орел, посланец небес, который клюет ему печень! Ох, с каким наслаждением он порвал бы вас на куски. Но, увы, не в силах: цепи служебных обязательств, знаете ли, единственное, что удерживает нашего героя от падения в смертельную пропасть. Это даже не метафора, так и есть.
Одно неосторожное движение, и по моей воле примерно и показательно наказать наглеца. Поэтому не волнуйтесь. Рекомендовал бы и вам наслаждаться позицией поставленного шаха. А вожделенный мат не за горами. Он оступится. Внутреннее давление сорвет клапан, вот тут-то мы с вами и уничтожим… и, заметьте, нет, не героя – безумца! В глазах подчиненных он будет парией, сумасшедшим. Сик транзит глория мунди. В огне неконтролируемой ярости горят синим пламенем и уважение, и сострадание. А не оступится, не беда. Мы поможем! Война – такая штука, повод всегда найдется. М-да. Милый мой дружок, Алешенка, толпа будет скандировать «распни его!». Подождем. Это называется стратегия! – Лаевский скрестил пальцы перед дряблой грудью, явно довольный неожиданно нахлынувшим красноречием. – Я ответил на ваши причитания? Это все? Не смею задерживать!
– Спасибо, ваше превосходительство. А! Там офицеры пятой роты шпионов задержали. Мужик и баба. Со слов, агитировали бойцов переходить на сторону революционного правительства. В распыл?
Полковник на секунду задумался, как вдруг в маленьких глазках его заплясали озорные искорки. Тимофей Ильич пригладил бороду и загадочно произнес:
– Хм… А вот и повод!
Что-то пошло не так. Говорил Мире, не стоит лезть в пекло. Плохо, дурь получилась: не вышли, как обычно на солдатский комитет, не разнюхали настроения в полку. Точно говорят, послушай женщину и сделай наоборот. Хотя… поспорь с ней. Мира умеет быть убедительной, этого не отнять. «Солдаты измотаны. Ни еды, ни одежды почти нет, гонят на убой в штыковую, потому что с патронами тоже беда. Маленькая искра нужна, чтоб полыхнуло. Пойдем к ним в палатки, в землянки. Пусть знают, что надо организовываться, что не они пушечное мясо, а люди. Наши все. Беднота, рабочие, крестьяне. Чего бояться? Горстки офицерья? Нет уж! Дудки! От бандитов ушли, и тут не пропадем».
– Ну, как тебе «наши люди»? Скажи спасибо, не пустили по кругу. И то благодаря офицерью, против которого ты агитировала. – Сергей цыкнул красной слюной на земляной пол сарая и потрогал отекшее от удара прикладом ухо.
– Бывает, – Мира попыталась извернуться, чтоб ослабить стянувшие ее путы, но ничего не вышло. – Добротно связали. Уроды.
– Так уж и уроды. Наши товарищи, рабочие, крестьяне… – Сергей не удержался, чтоб не съязвить. – Маленькая искра сделала большой пшик. Чего такого? Бывает…
– Хватит ныть! Давай что-то думать. Как выбираться теперь?
– А никак. Стреножили на совесть. У входа два часовых, калачи тертые, по виду понятно. На мякине таких не проведешь. Пой «Интернационал»…
– Зачем?
