– Там слова, подходящие ситуации: «это есть наш последний и решительный бой». Ну, не бой, конечно, замени на «ой» – в самую тютельку про нас получится.
– Марута, тебя зачем ко мне прикрепили? Ты ж не из таких передряг выпутывался! Кто из нас мужчина?
– Знаешь, я начал сомневаться. Был бы мужиком, не повелся б на романтические фантазии. Агитатор ты что надо. Не отнять. Клюнул на твои бредни, ч-черт… сами полезли в мышеловку.
– Прости. И что теперь …с нами?
– Хорошо, чтобы трибунал назначили. Время б появилось, и шансы. Призрачные… А если не в масть судьба попрет, то….
– Что?
– Ничего особенного. Расстреляют в ближайших кустах. Военное время. А чего им? Тренькаться с нами? Легко.
Мира насупилась и закусила губу.
– Ясно. Знаешь, что хотела бы тебе сказать перед смертью?
– Знаю. Любишь меня, и все такое. И тебе жалко, что не повстречала такого орла раньше.
– Придурок…
– Спасибо за комплимент. Так что хотела сказать? Говори.
– Не скажу теперь. Так и помрешь в неведении. Зря я, дура, в любви хотела объясниться. Думала сказать тебе, что ты настоящий. Что даже Борис, муж мой, подумала сейчас, мельче будет по характеру.
– Вот. И я о чем. Само время для прощальных поцелуев? Мне так кажется…
Мира еле слышно рассмеялась.
– Куда? Ты свои губы видел? Две синие лепешки! А ухо! Как у слона.
– Угу. Но внутренняя красота вроде бы тут, никуда не делась!
– Это факт. Душа у тебя красивая, Марута. Потерпи. На том свете всего тебя обцелую!
– Заманчиво. В таком разе жду не дождусь расстрела, – Сергей заухал, рассмеявшись, но тут же скорчился: прихватило в отбитом прикладами боку.
Полковник понюхал воздух, брезгливо поморщился, порылся в карманах кителя и извлек белоснежный платок, который немедленно приложил к носу. Тимофей Ильич по мере сил изобразил глазками сострадание к пленникам, и у него почти получилось, если бы не голос, приобретший под тряпицей отвратительный гнусавый тон: «Удастный, удастный и отвдатильный поступок! Мододые люди… Могни бы дить и дить… м-да. А то тицяс? Дасстлел! Да-да! По даконам боенного бмевени! Бне искненне пзяль…такая пимпатицная паочка».
Сергей едва не заржал от пламенной риторики, но почуял, что командная шишка образовалась не на пустом месте. К гадалке не ходи, какой-то корыстный интерес у полковника имеется.
– Ваше превосходительство, давайте сразу к делу. Нотациями нас не исправишь. Другое дело, если у нас есть что предложить друг другу.
– Похбальное благобазумие! Ободяю делобой подход! Итак, мододые люди, у бас есь дба пути. Дасстрел без суда и сдетствия дибо… этап в тыл, сдетствие, суд… Зызнь! Я пнедвагаю бам зызнь, мададые бюди!
Мира, подавив приступ дурацкого смеха, ответила как можно серьезнее:
– Спасибо. Мы согласны.
– Отницно! – Тимофей Ильич, позабыв о сарайных миазмах, опустил платок и бойко начал излагать часть своего гениального плана наивным революционерам.
– Итак, господа. Не будем вдаваться в моральную сторону вашего, кхм, проступка. Бог вам судья. Что от вас требуется. Немного, право слово. Завтра на утренней поверке мы устроим показательный допрос. И в ходе его вы должны назвать лишь одну фамилию. Ротмистр Булатов. Это он помог вам проникнуть в часть, оказал помощь, направил и – кхм – благословил. Вы, пешки, рядовые, так сказать, звенья цепи, лишь озвучивали крамольные мысли. А вот вложил их в ваши юные головы этот негодяй ротмистр. Как поняли?
Мира скривилась, как будто в рот ей залетела муха.
– А что, если мы скажем нет?
– Ничего. Отдам приказ, и через минуту ваше прекрасное молодое тело начнет гнить в яме неподалеку. А душа отправится в ад. В компанию к таким же, как вы, предателям Отечества.
Сергей заметил, как в зрачках женщины вспыхнули хорошо знакомые яростные огоньки. Пока любимая не наговорила дерзостей милашке полковнику, пришлось взять инициативу в свои руки.
– Так кто такой, говорите, этот ваш Булатов?
– Ужасный человек! Такой же, как и вы… Одним словом, преступник!
– И если мы поможем вам…
– То и я не останусь в долгу. Слово чести!
– Отличное предложение. Все организовал ваш негодяй ротмистр Булатов. Как он хоть выглядит?
– Чем-то на вас похож, голубчик. Может, поменьше ростом. До завтра! Будут ли какие-то особые пожелания?
– Покурить – мне, пищи и воды – даме.
– Будет. Алешенька, распорядитесь. Что ж. Прошу не подвести. Или… что мне вас учить… До завтра, господа-товарищи! – Окрыленный благополучным началом очередной интриги полковник вышел из сарая бодрым шагом.
Объявили утреннее построение. Вестовой шепнул Стасу, что поймали каких-то лазутчиков, которых, скорее всего, публично казнят.
Ротмистр затягивал портупею, хмурился. С приходом нового командира всякого рода показательные экзекуции перестали быть редкостью. Раз в месяц, а то и чаще, Тимофей Ильич Лаевский находил повод, как проявить жесткость и решительность, которых так не доставало ему на поле брани.
