По выпученным глазам стоящего рядом Войцеха Стас понял, что нет, слух не подвел, и его по какой-то причине требуют на лобное место.
Булат привычным движением огладил гимнастерку и, чеканя шаг, вышел из строя. Не побежал, как это стало принято у офицерского корпуса, а пошел нарочито неспешно, в надежде переварить ситуацию и понять, что ж там сказали такого, что весь полк теперь смотрит на него, как на диковинное чудо-юдо.
… Впервые Сергей чувствовал себя так неуютно. Тысячи злых, презрительных глаз, кажется, пробуравили тело насквозь. Ненависть русского человека ко всякого рода иудам сконцентрировалась на нем и на Мире. Маруте на секунду показалось, что еще немного – и задымится под тысячью яростных взоров, вспыхнет, закорчится и сдохнет обуглившись, как паук под увеличительным стеклом.
Было Сергею не то чтобы стыдно. Мерзко. Гадостно от того, что одним своим словом он, неплохой человек, вымарался в грязных интригах подонка при полковничьих чинах.
Пусть захиревшая, больная и полумертвая, но жила там, внутри, позабытая за ненадобностью, захиревшая совесть. Ворочалась, смердела, махала культями, корчилась и сипела в агонии: «Что ж ты так… остановись, там дальше – пропасть, ад, гибель и гнилая мертвечина. Не губи душу, пока жива… пока… жива».
Серая фигурка, перетянутая крест-накрест рыжей портупеей, уже приблизилась. Силуэт превратился в стройного юношу с суровым, совсем не по возрасту серьезным, повидавшим всякого выражением серых глаз.
Память дернула за какую-то потаенную ниточку, зазвенел тревожный колокольчик: во взгляде ротмистра было что-то до боли знакомое.
Стало по-настоящему страшно. По спине пробежал холодок, Сергей вдруг понял, что да, факт, откуда-то знает этого бравого вояку, что судьба-злодейка в очередной сыграла с ним крапленой колодой. Взгляни на этого Булатова попристальней, вспомнит.
Но Сергей лишь спрятал глаза и согнул повинно голову. Рассматривал пыльные сапоги, а сам внутренне ежился, предчувствуя, что самая мерзость еще не наступила, но уже тут, на пороге. «Близ есть при дверех…»
Тем временем ротмистр подошел так близко, что Сергей почуял его запах.
Пахло от Булатова дымом и полынью, потом и выделанной кожей. И было в запахе что-то знакомое, родное даже. Смутное воспоминание стронуло какую-то вешку в памяти, отбросив Маруту куда-то далеко, в детство. Сердце замерло на мгновенье, но тут же запрыгало снова, так и не поверив в наведенный морок.
Не в силах поднять взгляд, Марута напряг шею, справедливо полагая, что офицер вправе бить его, предателя и поклепщика. Он готов был снести побои, сам поступил бы так же.
Сергей обмяк и едва не свалился, отупело перемалывая ощущение позора тяжелыми, как мельничные жернова, мыслями.
– Господин провокатор, подтверждаете, что получали содействие? Материальную помощь, сведения секретного характера?
Сергей помедлил с ответом. Язык чесался сказать пару ласковых купающемуся в лучах собственной поносной славе старикану. Не в силах сдержаться, но чтобы было слышно только ему одному, пробубнил под нос: «Да пошел ты в жопу…»
– Эээ… Скажите громко, чтобы слышали!
– Ну. Подтверждаю! – Сергей дернулся от презрительного взгляда Миры и сплюнул в расстройстве на вытоптанную траву. Провалиться бы от стыда перед этим бравым ротмистром, ценой крови которого покупалась жизнь себе и любимой женщине.
– Громко! Чтобы не было …эээ… разночтений! Еще раз – фамилия предателя!
Окунувшись в смрадную жижу презрения, раздавленный, выгоревший внутри, как дерево, ударенное молнией, Сергей разорвал тягостную тишину охрипшим от напряжения голосом:
– Да. Это он. РОТМИСТР! БУЛАТОВ!
Маруте стало совсем тошно, когда ротмистр не ударил, а наоборот, доверчиво положил ему на плечи крепкие и жесткие, как дощечки, ладони, больно уткнувшись козырьком фуражки в лоб. Какая-то сила вдруг выдернула ошалевшего от такого расклада Сергея навстречу, прямо в объятья Булатову. Почуял он, что нет, память не обманула. Ответил на пружинистую силу рук, которые все сильнее и сильнее вжимали его, съежившегося, размазанного собственной низостью, ставшего вдруг таким маленьким и беспомощным, в это поджарое, состоящее из вспучившихся жгутов мышц тело ротмистра. Горячее дыхание обожгло ухо, и Сергей помертвел от голоса, который не хотелось услышать сейчас. Ротмистр прошептал:
– Вот и свиделись, Марута…
– Стась? Стась! Почему ты… почему Булатов? Как же?! Как так вышло?!
– Долгая песня, брат.
Стас не удивился. На фронте можно ожидать чего угодно. Столько случайностей произошло и в немецком тылу, и на передовой, что атрофировалось само свойство удивляться. Много передумано об этих треклятых ручейках не связанных, на первый взгляд, событий, которые со временем превращаются в забавную или трагическую линию, приводящую кого-то в могилу, а кого-то – к чинам и наградам на ровном месте. Пресловутой соломки не подстелешь, суждено пропасть – утонешь в ложке с водой. Суждено встретиться – встретишься, хотя б вот так, на краю гибели, тут, где Сергея быть не должно.
