Да уж, сказал себе Виктор. Нацизм мутирует покруче вируса гриппа и каждый год требует все новой вакцины. Изменился в этой реальности СССР, избавился, по крайней мере, от части глупостей, что натворили в этот период нашей истории – и нацизм тут же бросился по его следам подкрашиваться и приспосабливаться. Содрали у СССР все. Красное знамя сперли и налепили на него свастику. Раскрученный бренд «социализм» содрали, прилепили к своему, как к дешевой китайской подделке под известную фирму. Песни революционные сперли и приделали свои слова. И эту идею насчет трех социальных типов тоже небось сперли у кого-то, кто мечтал о великом братстве людей, преодолевших низменные инстинкты. Сперли, вывернули наизнанку, заточили под нужды верности вождям и оболвания доверчивых буратин, выстроенных в шеренги и колонны.
Вообще, громить тех, кто стремиться паразитировать – какая прекрасная идея! И как легко ее обернуть для защиты тех, кто паразитирует! Как легко магнатам, тратящим астрономические доходы на виллы, выставить виновниками всеобщей бедности каких-нибудь Акакий Акакиевичей в драных шинелках, или ученых, или конструкторов. С чего началась реформа? С той же самой идеи рейха, с борьбы с номенклатурной роскошью. А кончилась в девяностых разгулом просто непристойной роскоши на фоне тотальной бедности большинства.
– Интересно, Дитрих, а меня вы в какой класс запишете?
– Вы? Вы, Виктор, потенциальный гражданин, из которого ваше общество будущего всеми силами постаралось сделать обывателя. По счастью, не окончательно. А теперь, полагаю, неплохо и пообедать.
– Вы привезли русскую зиму в Германию, – шутя пожаловался Дитрих. – Декаду назад было до плюс десяти и природа оживала. В Берлине на деревьях появилась зеленая листва!
По ностальгическому каналу поездного вещания, попеременно сменяя друг друга, романтически ворковал Руди Шурике и заливисто насвистывала Ильзе Вернер.
– А у вас в поезде патриотический канал есть? Марши, торжественные песни и тому подобное? – поинтересовался Виктор.
– Есть. Но разве вам он интересен?
– Вообще-то нет.
– Мне тоже. Разве мы едем на войну? Никакого самопожертвования от вас не потребуется. Расслабьтесь и отдыхайте.
Они сошли с поезда на новом берлинском вокзале, построенном специально под суперпоезда. Когда они ступили на платформу, у Виктора создалось впечатление, что у него тихо едет крыша.
Представьте себе Киевский вокзал, возведенный в куб. А может, даже и в четвертую степень.
Берлинское пристанище чудо-поездов представляло собой круглый зал под огромнейшим синеватым стеклянным куполом, вершину которого венчал цилиндрический фонарь, диаметром, как показалось Виктору, больше длины вагона; этот купол словно парил в невесомости над плоскостью перрона, похожей на лунный кратер.
В зал сходились пути с нескольких сторон, как будто именно здесь находился центр Вселенной. На перроне кипел обычный для вокзалов людской муравейник, бесшумно мелькали носильщики с тележками на дутых шинах, пассажиры сидели в ожидании поездов на диванах, сновали разносчики газет и агенты по встрече и посадке с табличками. В глазах рябило от табличек и указателей, в громкоговорителе приятный женский голос непрерывно извещал о прибывавших поездах, разъяснял, куда в какую сторону идти, какие услуги можно найти на вокзали и передавал разные объявления.
– Не потеряйтесь здесь, – предупредил Дитрих. – Прошу вас вот в ту сторону.
