Дети Ирены полностью

Ради их же безопасности, — отвечал Ян. — Мне кажется, это очевидно. — Ян пожал плечами и тонко улыбнулся доктору. Он меньше всего сейчас хотел углубляться в философские споры. Крещение было ценой его помощи, и община могла либо принять ее, либо отказаться. Доктор был возмущен. Разумеется, детям нужны документы. Сделайте так, чтобы они получили записи о крещении, чего бы это ни стоило. Но крестить-то их зачем, духовно отсекая тем самым от их корней? Им что, действительно нужно произносить все эти слова? Ян был непреклонен даже на этот счет. Если дети и их родители захотят после войны возвращения к иудаизму, — ледяным тоном ответил он, — этого должен захотеть прежде всего сам ребенок. До того же детей в монастырях будут воспитывать как католиков. Их будут воспитывать как поляков, какими их видел Ян. «Жесткие условия», — проворчал доктор[224]. Ян пожал плечами. Еврейские родители были не в том положении, чтобы спорить.

Ирена оказалась зажата в ловушке посередине. С одной стороны, она понимала, что война есть война. Но с другой, именно она стояла в полуразрушенных домах в гетто, умоляя еврейские семьи доверить ей жизнь их детей. Именно она должна была сообщить семье Беты Коппель, что их ребенок будет крещен. Хеня Коппель не переставала тосковать по своему ребенку. К концу лета она, благодаря работе на фабрике Теббенса, была жива и временами находила возможность позвонить Станиславе Буссольд, у которой прятали ее дочь. В эти минуты Хеня ни о чем не просила, разве что на минутку поднести телефонную трубку достаточно близко, чтобы она могла слышать успокаивающий ее лепет Беты. На другом конце провода Хеня в этот момент тихо плакала. Дважды Хеня, подвергая себя огромному риску, покидала гетто на несколько часов, чтобы проведать свою малышку[225]. Каждая ее частичка болела за дочь. Отец Беты Йозеф был уже мертв. Его застрелили на Умшлагплац, когда он, поняв, к чему все идет, отказался заходить в вагон.

Арон Рохман, дед Беты и отец Хени, тоже чудом пережил лето, и Ирена знала, что он иногда выходит из гетто ранним утром на трудовые работы. Когда той осенью Ирена узнала, что Бету крестят, то поняла, что только она может сказать ему об этом. Как она сможет примириться с собой, если переложит ответственность на кого-то другого? Ирена знала, что Арон и Хеня будут глубоко переживать. Однажды прохладным осенним утром Ирена стояла за блокпостом и ждала, пока рабочая команда Арона, опустив глаза, выйдет из-за поворота. В нарушение приказа, по которому полякам и евреям запрещено было даже заговаривать друг с другом, на мгновение ей удалось переброситься с Ароном парой слов. Я должна вам кое-что сказать. Взгляд Арона был направлен в сторону. Посреди обломков и покрытых следами от пуль разрушенных зданий Ирена смотрела на него, думая, что ее сердце тоже разорвется при виде того, как старик согнулся и заплакал о духовной потере своей маленькой внучки. Ирене оставалось лишь беспомощно стоять. Она потянулась было, чтобы тронуть его за рукав, но еще шаг, и казнили бы обоих. Она повернулась и медленно пошла прочь.

Несколько дней спустя Ирена плакала в одиночестве. Для маленькой Беты пришла посылка. Внутри были тщательно сложенное кружевное крестильное платьице и аккуратно завернутое в оберточную бумагу золотое распятие. Записки не было, да в ней и не было необходимости: семья прощалась со своим горячо любимым ребенком, и все это было куплено ценой продажи последнего, что им удалось сохранить в гетто.

Именно в этом, наконец, состояла разница между Яном и Иреной. Она видела муки еврейских родителей, которых вынуждали согласиться на то, чтобы стереть прежнюю личность их ребенка. Ян никогда не забирал детей из гетто, а Ирена была свидетелем таких сцен ежедневно, иногда по несколько раз в день. Сцены, которые она наблюдала тем летом, она называла не иначе как «адскими». Здесь, в ветхих квартирках, семьи в отчаянии будут раскалываться. Отцы будут говорить «да», деды будут говорить «нет». Матери просто безутешно рыдать. Выбор был слишком тяжелым, и Ирена могла смириться с ним единственным сейчас доступным ей способом. Она обещала родителям, которые доверяли ей своих детей, любым способом сохранить им жизнь. И невзирая на опасности, которые это приносило с собой, список настоящих имен и фамилий спасенных и их семей продолжал расти.