И, наверное, завели. Теплое, несмотря на водопровод, газ, канализацию и двухэтажные дома (у нас даже пятиэтажка есть!) оставалось в душе деревней со всем ее показным простодушием, тщательно скрываемой, но все равно наивной хитростью, страстью к пересудам, вечной нелюбовью к успеху соседей и готовностью повздыхать над соседской же бедой.
Полковник отремонтировал дом, «Победу» и мотоцикл, и зажил жизнью простой и здоровой. Той, о которой задумываюсь и я. Из живности полковник держит дюжину гусей и пару собак, лохматых и злых. Дважды в неделю походы в лес, летом — пешком, зимою на лыжах. По средам полковник садится верхом на мотоцикл и разъезжает с фотоаппаратом по нашему и соседним районам. Пьет полковник только чай и травы. Не курит. В шахматы не играет, но решает задачи. И еще, и еще, и еще — в Теплом трудно что-либо скрыть от народного взора. Тысячеглазый Аргус есть народ (мое открытие)!
Обо всем я думал по дороге к полковнику. Думы мои приняли форму повествовательную, получилось почти как у некоторых писателей, предваряющих явление героя его биографией, описанием быта, привычек, и прочего и прочего. Почти — так как я ничего не знал ни о до-Теплинской биографии Нафферта, ни о его близких, если они вообще существуют, а главное — потому что я пришел раньше, чем разрозненные мысли выстроились в стройную конструкцию. Живи полковник подальше, за Уралом или в Приморье, тогда…
Дом полковника не утопал в зелени — такой дом не потонет. Зелень его маскировала, скрадывала — и черемуха, росшая вокруг дома, и виноград, и фасоль, и плющ, ползущие вверх, к звездам, под самую крышу. Да и крыша какой-то особенной зеленой черепицы, сверху, с самолета, поди, растворяется среди окружения.
Зеленой была и сетка, растянутая на железных столбах, выкрашенных опять же зеленою краской. Вдоль сетки росла какая-то колючая дальневосточная флора, образуя второй эшелон обороны. Но в здравом уме никто через забор не полезет, да и в калитку не сунется. Двортерьеры!
Для гостей, званых и незваных, на калитке висит табличка «Осторожно! ОЧЕНЬ злые собаки!». А рядом — кнопка звонка. Звонок у полковника старинный, на батарейках, и потому происки чубайцев ему не страшны.
Я нажал кнопку. Собаки меня, конечно, знают, а рисковать все ж не стоит.
Вилли вышел на крыльцо через минуту.
— А, Корней Петрович! Проходи, проходи. Я как раз самовар ставлю!
Только сейчас я открыл калитку (она простая, без запоров и крючков, на слабой пружине, все равно без позволения никто не войдет) и пошел по дорожке, вымощенной желтым кирпичом. Двортерьеров я не заметил — верно, лежат под кустами смородины и ждут, не передумает ли хозяин.
Хозяин не передумал, напротив — вынес из дому самовар и поставил на привычное место, вымощенный все тем же кирпичом каменный круг метр в поперечнике. Специальный самоварный круг.
Специальным же сапогом он наладил огонь. Я стоял рядом, любуясь изделием тульских умельцев. Самовар был небольшим, полуторалитровым, и закипал быстро. Начищенный до блеска, он отражал и меня, и хозяина, в комнату смеха идти не нужно.
— Пойдем, посидим, — убедившись, что огонь горит, как положено, предложил полковник.
Мы прошли на террасу.
Два плетеных стула, взятые из дореволюционной жизни, ждали нас.
Я сел — осторожно, опасаясь упасть, но стул выдержал и на сей раз.
— Труп, насколько я понял, не нашли? — полковник кивнул на соседний дом, что стоял в двадцати метрах. В том доме жила уборщица из пивбара, и все, услышанное за день она передавала своей матери. Мать же была глуховата, и потому дочкин голос разлетался далеко, осведомляя полковника о каждом мало-мальски значимом событии в поселке и окрестностях.
— Не знаю.
— Тайна следствия?
— Просто не знаю.
Вилли Соломонович поверил. Или сделал вид, что поверил.
— Ну, в твоей практике такого, пожалуй, и не было.
— А в твоей? — мы с ним были на «ты», хотя, признаюсь, мне это давалось нелегко. Разница в возрасте, в жизненном опыте, в чине, наконец. Но Вилли Соломонович настаивал. Он вообще был очень настойчивый человек.
— В моей? — полковник усмехнулся. — В моей практике торпедный катер однажды пропал — из Аральского моря! Но тебе не до катеров, пусть и торпедных. А вот насчет трупов… Минуточку, самовар закипел.
Пока он заваривал чай четкими и уверенными движениями, я терпеливо ждал. Терпение, оно хирургу первый помощник. Иной раз важнее пенициллина.
— Был у нас один немец. Свято верил в превосходство нордической расы и прочие нацистские штучки, но специалист — поискать! Собственно, мы его и нашли в Берлине в сорок пятом… Так вот он, немец этот, считал, что, вопреки общепринятому мнению, подавляющее большинство египетских гробниц отнюдь не были разграблены кладбищенскими ворами. Да, археологи не нашли сокровищ, не нашли даже забальзамированных мумий, но…
— Но? — подал реплику я.
