Я перевел взгляд на баклажку. Да, действительно… Сам же эту этикетки и прилепил. На всякий непредвиденный случай. До чего глаз замылился…
Ракитин вернулся к леднику, а я, пристыженный, встал в уголок, пытаясь более Шерлока Холмса из себя не строить.
Хотя… Народ умен и проницателен, никаким страшным надписям не верит. Иногда и напрасно. За год трех искателей алюминиевых проводов, пренебрегших табличкой «Не влезай — убьет», поразило насмерть. По одному, в апреле, мае и ноябре. Вор непременно бы раскупорил баклажку и понюхал, чем пахнет. Обычный вор.
Но когда воруют трупы…
Я потихонечку поднялся наверх. Почти сразу за мною последовал и Ракитин.
— Дела совсем невеселые, — заявил он.
— Похищение трупа — такого в истории нашего района еще не было, — сказал Алексей Васильевич.
Вниз полез Виталик, а затем, помедлив минуту, и главный врач. Да уж, происшествие. Жена не простит, если он своими глазами не увидит пропажу покойника.
— А вот в соседнем районе, — начал было я, желая блеснуть цитатой про члена партии, но неуместность дурацких шуточек заставила оборвать фразу на полуслове.
— Что — в соседнем? — насторожился Ракитин. — Ты уже слышал?
— Да так… Нет, не слышал, предположил только, — слишком серьезный был капитан, и разговора требовал серьезного. — А что, где-то… случилось?
— Да. Но — настоятельная просьба помалкивать. Дело на контроле, — и он указал сигаретой на потолок, потом предложил:
— Закуривай.
— Когда это я курил, — помотал я головой и протянул баклажку. — Пей!
— Когда это я отказывался, — ответил Ракитин.
Пришлось наливать, благо рюмка, что хранилась в столе, пережила разгром.
Ракитин выпил, поблагодарил кивком.
— Закуски не держу, — извинился я.
— И не держи, — капитан достал из кармана конфетку. Ею и закусил. Потом вышел на порог и склонился над дверью. — Видишь, изнутри выбивали?
— Как — изнутри?
— Просто. Дерево-то сгнило, трухлявое, шурупы выскочили, — он опять встал на колени, приглядываясь к царапинам на двери, чуть даже не обнюхивая ее.
Ракитин, я знаю, о собаке мечтает, ищейке. Но все упирается в финансирование. Милиционера или медицинского эксперта мама-папа родят, выкормят, вырастят, выучат, а потом он уже и сам кормится, как может. Служебную собаку кормить нужно от рождения и до смерти. Опять же проводнику жалование… Потому капитан от нужды развил в себе наблюдательность, остроту взгляда, а иногда кажется, и чутье тоже.
Ушел он, впрочем, недалеко, и тут же вернулся.
— Слишком уж неожиданно. Всяко бывает, но чтобы украли труп, только труп, и ничего, кроме трупа… Заключение твое на месте?
Я вздрогнул. Если еще и это…
Но оно лежало в ящике стола — так, как я его вчера положил.
— И на том спасибо, — заключение он полистал, потом отдал поднявшемуся из подвала Виталию. Тот с холода тоже покусился на баклажку, а за ним хлебнул и главврач.
День начался дружно.
Фантазия моя разыгралась. Деревенский Франкенштейн, секта некрофилов, что еще?
Между прочим, не так это и невероятно — некрофилы. Но ведь не моя забота. Или моя? Мы в ответе за тех, кого вскрыли?
Странно, но отчасти я чувствовал себя именно в ответе. Если мы отвечаем за больных, отчего ж не побеспокоиться и о мертвых?
Не нравится мне это дело.
Совсем не нравится.
Еще и Маркиза ночью выла… Не одной ли цепи звенья? Вспоминая поговорку про конюшню, я притворил дверь в кадаверную и пошел работать.
В больнице на меня поглядывали с любопытством, но с расспросами не лезли. Даже представлять не хочется, какие слухи сейчас плодит коллективное бессознательное. Например, что доктор продал тело секте сатанистов, а взлом имитировал сам, для отвода глаз. Но по глупости — доктор-то наш не шибко умен, иначе сюда бы не приехал — взломал дверь изнутри. На чем и попался.
Версия не хуже других, верно? Отлично объясняет взлом, вернее, вылом двери и разбитое окно.
Возвращаясь вечером домой я заметил: в почтовом ящике что-то белеет. Счет? Рановато.
Конверт! Настоящий почтовый конверт! Я прошел в квартиру, вымыл руки. Уселся в кресло, постарался успокоиться и только потом распечатал конверт.
На двойном листке ученической тетрадки была написана одна строчка:
«Доктор! Женщина из Волчьей Дубравы — упырь!»
Я ждал другого письма. Года три, как ждал. Видно, не срок. Подожду еще.
А с этой бумажкой что делать? Отдать Сергиенко на предмет отпечатков пальцев. И вообще, пусть приобщат к делу.
Я посмотрел внимательнее. Не будучи графологом, все-таки рискнул предположить, что писал мне человек средней образованности, среднего возраста, среднего роста и среднего, по меркам Теплого, достатка.
Шутки шутить многие любят, так ведь конверт купить с маркою пришлось, убыток!
Положим, марка литерная, «А», без цены, следовательно, конверт мог быть куплен и раньше, хоть год назад, но расстаться с ним способен лишь человек не без достатка.
Слово «упырь» тоже не всяк знает, значит, Пушкина читал, либо Толстого Алексея Константиновича. Опять же восклицательный знак после обращения и тире перед словом «упырь» — минимум, восьмилетка.
Упырь, да? В тридцатитомной медицинской энциклопедии такого термина наверняка нет.
