— Нет. Крепче. Но упор был на слове «торопись».
Я рассказал про попавшую в аварию сестру.
— Может быть. Но тогда брать жену и ребенка вовсе не обязательно. Не на похороны же… И потом, знаешь, не он первый уехал сегодня, ваш главный.
— В каком смысле — не первый?
— Да все начальство, кто вчера на ночь глядя, кто сегодня спозаранку вместе с чадами и домочадцами, кто победнее — на одной машине, кто побогаче — на трех рванули из района, словно советская власть вернулась. Говорят, подобное было в Припяти в восемьдесят шестом.
— В Припяти? А что у нас в Припяти?
— У нас уже ничего. А у украинцев саркофаг стоит над четвертым блоком.
— Ну… Это ты хватил. До ближайшей атомной станции километров двести. И не слышал я ничего… Гражданская оборона опять же молчит.
— Она всегда молчит, — и Соколов поехал в присутствие или даже домой.
А я пошел к себе.
Если нет автомобиля, то, быть может, стоит купить велосипед?
Не такой, как у Соколова, а — горный.
Буду на нем по горам ездить. В отпуск поеду куда-нибудь в Альпы. Или на Валдайскую возвышенность. А для Маркизы приспособлю корзину на багажник.
То-то будет весело, то-то хорошо!
Видно, не судьба мне поспать вволю. У самого дома нагнал милицейский Уазик, и Ракитин, приоткрыв дверцу предложил:
— Подвезти?
— Да вот он, мой дом, будто не знаешь.
— Тогда зови в гости.
— Заходи, коли того… Пришел…
Николай выпрыгнул наружу, бодрый, энергичный, собранный. Мне стало досадно: отчего я такой квелый, словно вчерашнее картофельное пюре? Тоже хочу порхать и сереньким чирикать перепелом. Наступит ли время?
Отпустив машину (я едва успел сделать ручкой Степан Степанычу, водителю), он зашагал быстро и пружинисто, заставляя меня еще больше пожалеть о лишних килограммах и пренебрежении утренней гимнастикой. Еще и бегать похвально, по утрам, вслед уходящей ночи. В кроссовках от известной фирмы или даже босиком, по примеру Ивана Харитоновича. Стекло вот только мешает, битое стекло. А то бы побежал, слово даю, побежал, присоединившись к адептам босикомства. К их чести нужно сказать, что босикомцы не только не сорят, не только других призывают уважать землю, но и убирают ее при каждом удобном случае. Если увидишь в Теплом человека с ведерком, по пути подбирающем в него всякую дрянь, особенно битое стекло, то сразу ясно — босикомец!
Догнав у подъезда Ракитина, я придержал капитана за рукав:
— Вот здесь вчера некто напал на нашу санитарку, бабу Настю и нанес ей телесные повреждения. Искусал, проще говоря.
— Сильно искусал?
— Пришлось оперировать, переливать кровь.
— Она здесь…
— Она за мной приходила, из больницы. Ждала, пока я денусь. А некто на нее и напал. Я вышел, выстрелил из твоего пистолета.
— Из твоего, — поправил Ракитин.
— Выстрелил, он и убежал. Хороший газ, однако.
— Хороший, — лаконично ответил Николай. — Потерпевшая в сознании?
— Когда я уходил — спала после операции. Последствия шока.
— Ты думаешь, шока?
— Что ж еще? — удивился я.
— Очень надеюсь, что ты прав. Ладно зови меня внутрь.
Но пока я у двери шарил по карманам в поисках ключа, открылась дверь напротив, и выглянул Володя.
— А, Корней Петрович! — он юркнул назад и вышел уже с туристским топориком. — Давеча вы в машине оставили.
Не глядя на капитана, я взял топор.
— Как там старушка?
— Жива, спасибо, что подвез, — я торопливо открыл дверь.
Навстречу выскочила Маркиза, встала на задние лапы и обняла меня. Ну, не меня всего, а левую ногу.
— Понимающая кошка, — деликатно сказал капитан.
Вода, по счастью, была. Вместо электромотора трактор приспособили, иначе водокачка опустела бы в три часа. Мы, теплинские, смекалистые!
Посадив кошку на табуретку, я вымыл руки и заглянул в холодильник. Одно название, что холодильник — хранил я в нем продукты стратегического резерва, которым тепло не страшно. Преимущественно консервы.
И початую «Гжелку».
— Ты теплую водку пьешь?
— Я даже горячую пью. Наливай.
Но я все-таки прежде открыл «кальмары в собственном соку», «сайру тихоокеанскую» и нарезал черствого хлеба. Потом налил и водку. В один стакан.
— А себе?
— Перемирие у меня с водкой.
— Ага, понятно, — он выпил, закусил кальмаром, сайрой тоже не побрезговал. Потом налил уже сам, потом еще. Обе банки смолотил, а бутылку уполовинил.
— Я, понимаешь, с дежурства, как и ты, потому голодный. Прослышал, здесь пальба была, решил проведать. А ты не промах, еще и с топором! Отбил старушку.
Я скромно убрал топорик за холодильник.
— Если серьезно, то знай, ты поступил совершенно верно. И учти, в данном случае ничто не может считаться превышением обороны.
— В каком — данном?
— В этом самом. На твоих глазах напали на старушку… Кстати, ты разглядел нападавшего?
— Какое. Испугался, выстрелил. Инстинктивно.
— Инстинкты у тебя здоровые. И потому, действительно, объявить перемирие водке — идея своевременная.
— Еще бы. Ведь четверо пропали на моих глазах.
— Четверо?
Я перечислил — невропатолог и трое из «Скорой», что поехали в Соколовку.
— Забыл, — укоризненно покачал головой Николай.
— Кого?
— Уж не знаю, как правильней, кого или что…
— Ты имеешь в виду пропавший труп?
— С него, похоже, все и началось.
