Когда человек поступает на секционный стол, ему тоже привязывают бирочку, но уже на ногу. Обычно — на лодыжку. Если труп хранится в ячейке специального холодильника, то лежит он ногами к дверце. Открыл ее и сразу прочитал, тот труп, или не тот. У нас холодильника нет, но порядок, он для всех порядок. И я лично написал на бирке: «Баклашова Н. И. 1962».
И теперь эту бирку я нашел в подвале собственного дома.
Конечно, в подвале холоднее, нежели на улице или в квартире. Но не настолько же!
Дрожь колотила, трясла, едва ли не ломала.
Я поспешил наверх.
По счастью, никто меня в подъезде не встретил.
Ах, каким искушением была бутылка «Гжелки», в ней оставалась еще достаточно, стакан с лишком мужества и отваги, чуть тепловатых, но полностью готовых к употреблению.
Вместо этого я неспешно поставил на огонь чайник. Газ по трубам пока шел, а кончится, у меня примус есть.
Я следил за чайником и предавался пустым размышлениям. Потихоньку уходит — не страх, нет, что страх, страх штука полезная, мобилизует силы. Уходит ужас, парализующий, обессиливающий, лишающий проблеска мысли ужас.
Когда вода, наконец, вскипела, я нашел приемлемое для рассудка решения. Совсем недавно здесь, на этой кухне капитан Ракитин говорил о том, что если убрать все невозможные объяснения, то оставшееся, как бы маловероятно оно не было, и есть верное. Неспроста говорил, с намеком.
Приход сюда мертвого тела, упыря я считаю совершенно невероятным. Не верю я в упырей. А вот если кто-то, рассказав про предстоящий обыск подвалов, подкинул в подвал ярлычок — маловероятно, но возможно. Не буду указывать пальцем, хотя знаю, что этот кто-то Ракитин и есть. Дурацкая шутка. Крайне маловероятная шутка. Но куда вероятнее, нежели крадущийся в ночи упырь.
И потом, откуда мне знать, что именно Ракитин считает смешным? Как он, собственно, относится ко мне? Вдруг я ему неприятен, хуже того — ненавистен. Маловероятно? Но вероятнее, чем упырь. Вдруг он и похитил тело. Не представляю зачем, но еще труднее представляю упыря.
Я поднял с пола за уголок клеенчатый ярлычок (конечно, мои отпечатки на нем есть, так они и с самого начала были, мне б чужих не попортить) и спрятал в пластиковый пакетик.
Чужая душа — потемки. Иногда. Иногда же она — черный, густой, беспросветный мрак. И никакой фонарь, никакая свеча тот мрак не рассеет. Сунется самонадеянный человечек в чужую душу, а мрак его окутает, опутает и засосет, как Черная Топь. Есть в районе такое местечко. Километрах в двадцати. Стра-а-ашное место, говорят. Сам я там не был, но слышал, как им пугают детей.
Что ж, если Ракитин хочет меня разыграть — пойду ему навстречу. Отчего ж не пойти? Притворюсь, что жутко напуган, мне не трудно, стоит только вспомнить собственное состояние получасовой давности. Буду вздрагивать от громкого стука, от телефонного звонка (если телефон когда-нибудь оживет), бледнеть при упоминании ночи и носить пистолет с досланным патроном. Мне не трудно.
Посмотрю, что из этого получится. Неизвестно, кто над кем посмеется в итоге.
И на душе стало немного спокойнее и даже веселее. Вот оно, волшебное действие настоящего китайского зеленого чая!
Чай я пил до донца чашки, потом чашку вымыл и выглянул в окошко. Не зря выглянул — издали увидел идущего в направлении дома 24 по улице Советской — моего дома, между прочим, — человека, похожего на Дмитрия Морозовского, претендента на звание второго шахматиста Теплинского района.
На часах было только три, и я удивился — в это время Морозовский должен был вовсю работать. Надежда и опора района, птицефабрика была акционерным обществом, и каждый ее работник был отчасти и совладельцем. На фабрике платили пусть маленькую, но зарплату, но больше уповали на будущее, живя по принципу «нам бы день простоять, да ночь продержать». Директор слыл честным, умным и толковым человеком, на Канары не ездил, особняк не строил, джипом не обзавелся, и потому основания верить, надеяться и добросовестно трудиться у акционеров были: вдруг да и получится капитализм с человеческим лицом. И вот один из лучших работников, отличный водитель (яйца в город возить — работа не из легких, а у Морозовского бой при транспортировке нулевой) идет по улице, и идет явно ко мне.
Странно.
Еще страннее был его вопрос, когда я, не дожидаясь стука (чтобы не вздрагивать) встретил его у открытой двери.
— Док, ты про куриный грипп что знаешь?
— Почти ничего, — честно ответил я. — Не ветеринар, даже не инфекционист я. Хирург. Резать умею.
— Резать! — и Митька, не сдержавшись, стукнул по стене. — Резать, мать-перемать!
— Ты успокойся. Успокойся. Что случилось?
— А ты не слышал? Уже, говорят, и по «Маяку» сообщили.
— О чем? О пропавших людях?
— Каких людях? Куры наши пропадают! — и он зарыдал.
Я завел его в комнату. Митька не сопротивлялся, не сопротивлялся и «Гжелке», которую я налил.
— У нас столько сил ушло… Мы так надеялись…
— Ты толком объясни, что случилось?
