— Из области с утра приехали люди. Из ветнадзора, говорят. Ну, встретили их честь по чести, как полагается, а они возьми и объяви: куры-де ваши носители гриппа. Особой злокачественной формы. И потому их требуется зарезать и сжечь подчистую. А можно и так сжечь, живьем.
— Откуда ж он взялся, грипп? Ваши куры что, больные?
— Какое! Здоровее не видал. Отбраковка, падеж — ниже нижнего предела. Мы ж как с ними возимся!
— Но почему под нож?
— Нет, не под нож, то есть не сразу под нож. Должно подтверждение из Москвы придти. А пока — карантин.
— На фабрику?
— На весь район! Он, куриный грипп, говорят, через людей передается. Правда?
— Передается.
— А на фабрике у нас, считай, со всего района работают. Вот на район и карантин. Вам что, в больнице не говорили? Вы ж в первую очередь знать должны.
— Я рано ушел. Должны, конечно. Карантин — это не шутка. Но почему ты здесь?
— Везти мне нечего. И некуда. И не только мне. Карантин, он всем карантин. На выезде из района пост, всех заворачивают. Ни въехать, ни выехать. Как при чуме.
— Ты видел чуму? — не нашел более умного вопроса я.
— По ящику. Американское кино.
— А пост видел?
— Ну! Я ж поехал в Черноземск, меня и завернули. Даже приблизиться не дали. Транспарант «Карантин», бетонные блоки посреди дороги, колючка, и автоматчики.
— В противогазах?
— Нет. В респираторах. У нас на фабрике такие же есть — при обработке против куриного клеща положено носить.
— Какой обработке?
— Окуриваем всякой химией для профилактики… Окуривали, — он опять загрустил. — А от куриного гриппа средства, говорят, никакой нет. Я и решил спросить тебя про этот грипп. Машину в гараж загнал, и вот…
— Я в больницу вернусь, может, там что знают.
— Ага. И тебя тоже того… В карантин.
— Идем вместе, — предложил я. И Митьку одного оставлять не хотелось, и самому веселее.
Заодно и хлеба куплю.
Поход мой оказался коротким — в поликлинике оставались те, кому выпала вторая смена, в стационаре же и вовсе никого. Карантин? Начмед завтра обещал разъяснить. Бумагу ждет. Пока же велено носить ватно-марлевые повязки и проводить влажную уборку с хлорамином, вот и все.
Все, значит, все. Я могу быть спокоен. Ватно-марлевая повязка — наша сила. Трепещи, поганая бацилла. Стишок неважнецкий, но для санбюллетеня сойдет. Начмед обожает всякие санбюллетени, в стихах и с рисунками.
— Больнице хоть бы что. А фабрику закрывают.
— Мы ж не кур лечим, — ответил я Митьке, но сомнения были и у меня. Карантин… А не уехал ли прочь Алексей Васильевич именно потому, что раньше других узнал о карантине? Поэтому и спешил, чтобы блокпосты проскочить.
Ноги после больницы сами повели в магазин. Я купил хлеб и двадцать банок консервов. Кто его знает, как теперь будет с питанием. Впрочем, картошка молодая уже есть, лук есть, с голоду не умрем.
Митька же с горя порывался купить водки. Насилу отговорил, прибегнув к логике кошелька: раз с работой перспективы туманные, нужно копейку беречь, а не водку пить. Возьми лучше пачку зеленого чая — недорого, хватит надолго, и голова останется ясная. Ясная голова ох, как пригодится. В конце концов, станет невмочь — сам и нагонит горилки из картошки.
Митька сопротивлялся недолго, а, услышав мое предложение — организовать матч-турнир Большой Четверки, сдался окончательно. Раз карантин, то следует не унывать, а, напротив, проводить время в приятности и забавах. Об этом даже Пушкин стихи сочинил, «Пир во время чумы».
Мы зашли в спорткомитет и застали Соколова за пишмашинкой.
— Пишем? — спросил Морозовский.
— Барабаним, — ответил Соколов, не отрываясь от клавиш. — Третью страницу.
Мы сели тихонечко в уголок, и стали ждать, пока Соколов добарабанит урок.
Работа в спорткомитете устраивала Соколова тем, что давала массу свободного времени. В свободное время он творил. Писал романы. И эти романы публиковали! Уже шесть штук увидели свет. Что бы ни случилось — война, наводнение, понос или, вот как сейчас, карантин, Соколов выдавал на-гора три страницы очередного детектива. Свои пределы он знал, и на четвертую страницу не замахивался. «Таланта не хватает на четыре страницы», — как-то после попойки признался он. По мнению Соколова, обыкновенный писатель, вроде него, пишет по три страницы в день, хороший — по пять, отличный — по десять. А самый замечательный способен и на большее. Три страницы в день триста дней в году — девятьсот страниц. Аккурат два романа, по четыреста пятьдесят страниц каждый. Шестьдесят пять оставшихся дней Соколов оставлял на правку, на непредвиденные обстоятельства, а ежели таковых не случалось, то писал впрок, про запас.
