Ничего. «Суконные робы» (местный биг-бэнд?) тут же с ликованием набросились на них и вгрызаются в их грудинку, эластично натянутую на рёбра, но внизу-то: внизу торчат их белые горные парашюты — параглайдеры; ласкаясь, они подпрыгивают и отпрыгивают, половинки мошонки накидываются друг на друга, как рычащие псы-дратхаары, шлёпают одна по другой, эти штучки, которые сам не раз держал в руках; над ними торчат полутвёрдые белые мачты, понимая язык и мины друг друга, поскольку их красные головки выглядывают из патронных гильз наружу. Сколько раз под топот животных в стойле, куда не долетала холодная ругань родителей не доставал воловий бич отца, барабанные затрещины матери, поскольку ведь иногда родители хотели испытать своё оружие и друг на друге, сколько раз эти братья натирали друг друга до крови и заглатывали друг друга с голубиным воркованием. Вот они встают, поднимают свои отсыревшие, нализанные фитили до пупка, начинают гореть, и указующие персты, которые всегда указывают лишь на свой позор, тычутся в стенку другого. Тут падают первые капли! Во мороси тления их пуговицы расстёгиваются и знай надраивают друг друга, усердные гонцы, пока не найдут что сказать и нам. Что надо веселиться, пока поёт петух. То же самое вещает и радио на кухне. Хочется кусаться, пока не брызнет кровь! Тогда старший брат, член которого выжидательно поднял головку, поворачивает младшего (которого он всегда дразнил, что никогда ему не сдать экзамен на лесничего, хотя младший, должно быть, уже привык к темноте, ему, в конце концов, довольно часто приходилось под присмотром старшего загонять во все здешние собачьи лузы, в то время как большой брат лепил ему хорошо пропечённые плоские шлепки на прыгающие белые помпоны, с которыми был связан его шерстистый мешок). Ткк, и теперь старший брат с безобидной, как тарелка мяса, миной, пытается втиснуться в младшего, хотя там и без того уже полно. Потом ещё одно тройное сгруппированное сальто-мортале в безграничность, границы собственного брата в конце концов разорваны, это надо отметить!
Итак, маленький брат получил кулаком в поясницу, чтобы открылся старшему, который со своей машинкой торит по снегу бесконечный путь в Ничто. Зато младший потом хотя бы погибнет первым. Маленький простофиля, который не мог запомнить наизусть ни порядок деревьев, ни охоту, который ничего не мог заметить и должен поэтому чувствовать, пусть пока стоит впереди, выпустив на волю своего защипанного птенчика и роняя что придётся. После получения известия о самом бесценном, которое будет по всем правилам загружено большим братом, младший, если до него дойдёт очередь, тоже сможет дать себе волю и насыпать на току корма для вечности. И в смерти он так и остался передним. Вот сейчас, вы, должно быть, видели, старший снова ищет повод для своих издевательств, он согнул младшего в бараний рог, опрокинул его самосвалом (к такой большой машине прибегают, когда действительно уже не знают, куда деться и как выехать из себя), прижал его голову, размозжённую в кровавую кашу, которую никто не захочет расхлёбывать, и смешал в последний раз — но впервые это представление смотрела такая местная знаменитость, как Эдгар Гштранц! — свой сироп со слюной брата во вполне приемлемый напиток. Бедные парни присели под живой изгородью и пили друг друга, м-да… а кому легко! Ах, мальчики лесника уже давно в земле! Как быстро летит время! Вместе зарыты в двухъярусной могиле. Когда имеешь брата, заглядывай в него почаще. Он ведь единственный, кто остался от своей строительной серии. Некоторые мускулы на ляжках уже сгнили, старшего ещё немного отталкивает перекошенная ухмылка этой оголённой землистой задницы, но потом его охотничий прибор, который он умеет применять и после смерти, если где-нибудь появится мишень, скрывается по самое цевьё в колодезной шахте брата. Крики кукарекающих ружейных петушков против воли срываются с устьев; волны лижут ляжки, смывают всё, а тут и брат подоспел, пенясь — поздравления чуткому брату! — как блуждающий кометой жеребец, которого отец никогда не мог обуздать ни к чему верховому. Волны валят валом по чёрным копчёностям, открыты забегаловки с хорошим штирским пивом, там будут наливать и накалывать, да, оба эти брата были преданы друг другу в качестве рекламных подарков, и они случайно оказались единственными, кто получил эти подарки от родителей. Но сами они далеко не могли служить рекламой своей профессии. Бледно светятся их затхлые брюшины среди скота под сеновалом, откуда сыплются дождём былинки, когда пассажир с заднего сиденья мотает своим седалищем, а слепой отросток впереди напряжённо нащупывает путь, куда себя посеять. Здесь, где ничего не растёт, кроме снующего, как патруль, полового органа, чьё дуло стреляет и изрыгает, пока пол, по которому топчется скотина, совсем не исчезнет под слизистым слоем, прервётся цепь этой семьи. Один потянет за неё — и все уж там.
