Рука не соответствует женскому типу. Это блестящее человеческое творение из металла — теперь предмет страха тех, кто его изготовил, хотя это их рук дело, образ их самих в полный рост, они так любят быструю езду. А в следующем месяце надо выплачивать очередной взнос за кредит, за человека бы его никто не заплатил.
Вот уж любопытные отступили, наступая окроссовленными пятками на задних, как будто их взгляды были камнями, брошенными вперёд, от которых по воздуху пошли концентрические крути. Теперь воздушные кольца катились на них и несли с собой нечто, чего зеваки ни в коем случае не хотели бы касаться. Внезапно гомон голосов в этом саду, на этом комарином танцполе — но гомонили не насекомые, — грубо и весело размножился, сел на голову отдыхающим и радостно заходил ходуном. Вот уже упали первые капельки и чуточки, и люди хлопали себя по пустынному мясу, кровь в котором ещё могли найти разве что самые непритязательные твари. Откуда эта плёнка на стёклах, на которую мы не засняты? С виду она грязнее, чем отложенные испарения тела, те легко стираются. Но она внутри! Да, чтобы её никто не прибрал руками. И густой, хоть ножом режь, плотный запах гордо реял последним в колбасе времени, которая, кажется, была заперта в этом шкафу; пахло кровью, так что дело было не в духах, которые в сделанном из железа произведении творили свои безобразия. Кровь: красновато-коричневатая пачкотня на заднем стекле указывает на то, что одни видали, а другие видеть не хотят. Как будто один отчаянный палец хотел отведать со стекла, поднести к губам запах необузданности и улизнуть его, но сердце машины, однако, остановилось. В конце концов, это не убежище, может просверлить жестянку (двое мужчин уже пошли за инструментами), может докопаться — до чего? Чтобы люди добавили туда грязи и пришлось бы мыть коврики, потому что кто-то перепачкал эту красивую машину своей выемкой. Но ведь грязь идёт изнутри. Кто, влезая в такую машинку, щадит её только потому, что она принадлежит другому? Ах, вон что, эта штуковина сама наделала грязи! Красноватая грязь могла быть и беглым, но упорным отражением заднего света. Кто-то снаружи сферы влияния, окружающей пансионатский сад, пытается пробиться задом на парковку, но мотор у него то и дело сдыхает по необъяснимым причинам. Но он бы так и так не смог просунуться, потому что этот идиот загородил въезд. Что за светлые, однако, создания эти машинки, такие гладенькие, такие блестящие! Поговорим лучше о них; блаженны, у кого есть сердце, которое можно приложить и отлечь!
В конце концов подъехавший снаружи снова уезжает, чтобы лечь в траву где-нибудь в другом месте, он снова пробивается на главную дорогу, в объезд этого местечка, которое стоит на своём месте; по дороге водитель давит на все кнопки, чтобы больше ничего не слышать, а видеть только самое необходимое. Что-то дикое таит в себе этот ландшафт, дорога тянется вдоль речки, которая со всхлипами бросается в свое ухабистое ложе, луга бегут по склону вверх, перебитые тёмными кучками деревьев, всё небо заволокло тонкой дымкой, как будто люди разом принялись читать газеты. И природа не расточает благовония, как обычно, перед своим строгим вождём и учителем — партией зелёных, которая, правда, одна согласна заплатить за вход. Отдыхающие уже не знают, как и быть. Не позвонить ли на жандармский пост? Хозяевам дорог, которых приходится подмазывать, чтобы они время от времени пропускали по одной. В этой машине есть что-то интимное, куда не осмеливаешься соваться. Как будто там, внутри, что-то неутомимо ищет свой пол, чтобы умастить им свой закоулок, я хотела сказать — вымостить. Это как сперва бегаешь за молоком, а потом его небрежно, побалтывая кружкой, разливаешь* Этот мясистый гриб без шляпы уже начал усердно спать — вернее, просыпаться, вернее, продираться — и запер дверцы. Мы сами носим шапочки козырьком назад, раздаём друг другу тычки и брызгаемся, как дети в лягушатнике. Мы тычемся своими палочками для слепых в питьевые источники и с хлюпаньем высасываем друг друга, пуская пузыри. Ни один другого не щадит.
