Только бы это была не собака, она ведь может и обивку поцарапать! А вот и сторожевая вышка показалась вдали, мамаша Френцель, она одна из последних, кто покинул своё насиженное место, чтобы посмотреть, всё ли снаружи правильно, да и самой стать заправилой. Все её знакомые уже в саду велосипедятся. Как бы это сказать… они следуют своей природе, у которой всегда в запасе есть резерв — камера? — что удивляет нас, ведь мы всегда держим за, э-э, талон себя. В доме ещё есть свободные комнаты, но сегодня их никто не спрашивает. Карин вяло висит на своей матери — может, это последствия её несчастного случая? Ничего удивительного. Всё-таки старая женщина: не то чтобы невидная дама, хоть и призрачная, сегодня она кажется прямо-таки свежей. Что-то подкрепило её систему, каждый познаёт Иисуса на свой лад, только мать знает его в совершенстве — ведь он же её дочь! Он женщина, так и другие говорят. По мере того как увядает её дитя, мать только распускается. Или дочь сегодня ночью исчезала и вернулась в пансионат только к утру? Оно и видно! Ведь ночь даётся нам на сон, а день на что попало. Недалеко осталась та ночь, у многих в памяти.
но никто о ней не говорит. Вой, будто резали кого, так и пробрал всех до костей, но они даже не поминают его. Такой вой, будто сама смерть скончалась. Наверно, кошки. Или другая какая сила воздержанности, которая сломалась на своём монорельсовом пути. Нет, этот автомобиль! — он беспрестанно жрёт, как органическое существо, но, как Иисус, ничего из себя не выделяет; наконец-то даже наша тотально повёрнутая на автомобилях культура достигла богоравенства, и оно грядёт, как только оставит позади километровые списки, где числятся долги наша — и нашей страны. Австрийское кольцо для сиятельной Формулы-1 не самый удобный путь для оставления долгов. Мать гордо бьёт себя в грудь, дочь при этом чуть не повисает у неё на руке, придётся снова тащить её на любимую бойцовскую площадку матери и приводить в чувство, щекоча под перышками, эту курочку, которая уже не хочет биться, да мы бы на неё и не поставили. Я думаю, этот род имеет свою закавыку. Дочь — потрёпанный, издёрганный павлиний хвост матери — волочится за ней по камешкам, и то, что она за собой оставляет, даже следом не сочтёшь. Карин Ф. с трудом поднимает голову; кажется, она уже недавно пробегала здесь, низко свесив голову и вывалив язык, она его невольно опять высовывает и начинает учащённо дышать, рука протягивается и налагается, как верхушка булочки, на подпорченную сосиску, в которой начал развиваться патогенный зародыш бури протеста: вы хотите сами её съесть, а это её сосиска! Трава, кажется, подросла, запуталась, сплелась, поблекла целыми участками, подогнав себя под цвет гальки на подъёме, от каждой былинки истекает целый спектр красок, контуры размываются, как будто этот газон нарисован здесь, — о, насколько же картинка меньше, чем живое, но изображениям мы радуемся дольше. Скоро люди встроят телевизоры в свои гробы и будут перед коллегами-покойниками изображать из себя творцов мира, потому что они знают, кто выиграл в последнем чемпионате мира по футболу. Лучше последуем за нашей природой наружу! Выйдем хоть раз из себя! Карин сопротивляется собственному шагу но мать хочет держать её при себе, хотя в Карин нет уже ни кровинки, в этом овсе, который всегда слегка переварен. Мать хочет создать настрой, как будто камертон воткнули ей в затылок. Они вплетаются в шумные и всё же сдержанные подозрения соотдыхающих. Так что же с этим автомобилем, это же наглость — так себя поставить и так здесь встать; в принципе ничто не греет нас так, как наши машинки, они нас подчищают дочиста, но мы сами исправляем свои оценки, ни с кем мы не говорим так задушевно, и красивое имя на номерной табличке, как правило, завершает образование. Мать зато, чтобы тронуться, — нет, не на этой машине, а вообще, ведь мы задумали на сегодня экскурсию; она обращается к первой попавшейся знакомой, но та обращает свой перископ на уровень других глаз напротив. Счастье, что бог невидим! Нет, мы не прославляем то, чего не видели, но мы хотим на это хотя бы посмотреть.
