Женщина кричала, вы что, не слышали? Взгляд совершенной силы положен на сникшее явление в соседней кровати, стакан воды почти беззвучно упал, рука старой женщины лежит, с перерезанной пуповиной, рядом, покрыв красноватым глянцем то, что по недоразумению вынырнуло не в том месте. Ведь наши части тела немедленно приобретают для нас избыток интимности, как только они хоть на чтонибудь могут понадобиться другому. Вот лежит кисть руки, одна на полу, это производит на наблюдателя неизгладимое впечатление. У пенсионера есть ещё одна, которую он поднёс ко рту, но причитающийся крик так и не появился. Карин Френцель смеётся с высоты своего шестка. Она давит на педали, колесо заведено, и она в нём крутится и крутится. Оно тихо постукивает, когда она еле прикасается пальчиком к затылку старика, но голова валится вперёд, его задело тем общим недовольством, которое раскрывает в СМИ негативные стороны значительных людей, когда не соответствуют ни причёска, ни галстук, ни одежда и люди бросаются к телефону. Этот пенсионер усиленно не хотел быть тем, кто запечатлевается в памяти других людей. И вместо этого он теперь запечатлён в вечной памяти. Его шейные позвонки ломаются. Им сразу становится ясно, что привидениям не положено выходить на тропу одним. Старый человек давно успокоился, но это не покой перед бурей. Поскольку бурю они устроили уже перед этим, я только приоткрыла её, потому что свёрток просто так валялся в гардеробе. Теперь я переношу имя «время» на что-нибудь другое. Наше царство огромно, поскольку оно скрывает свои недостатки и поднимает много шума и ветров, чтобы мы могли отогнать нашу суть и в чужие страны.
Порождена на свет сила, и её новый ангел, Карин Френцель, спущена с привязи. Тьма рыщет вокруг дома, сторожевая собака, которая не может ни учуять недоброго, ни звука издать. В последний момент, когда Карин склонилась над пенсионером, тот всё же вцепился в тучи её грудей и потянул за них, как за шнур жалюзи (но, несмотря на это, к нему не снизошло и полнеба!), он позволил себе повертеть под спортивной блузой Карин винты, которые прихоть природы снова омолодила до остроты колючих плодов мушмулы. Ланцеты сосков отвесно вникли в старика и высосали из него последнюю кровь. Да будет свет, это тот же свет, что и каждый день, который мы из милости приучили к нашим телам, руки пенсионера не могут успокоиться, хотят ещё хоть разок этой крайней неблизости, с какой нас встречает пол на своих тщетных путях, — уж лучше бы он оставался там, где он есть. А вся эта морока ходить за покупками, а эта морока с количеством пространства, времени, с качеством или количеством, господи! Старик, спотыкаясь, переходит в свою следующую жизнь, даже не оглянувшись на свою многолетнюю спутницу. В последние годы газетные заголовки выводили его из себя больше, чем его соратница. И она ещё покрикивала, даже на стихии, если они бросали хотя бы тень на её сон. Между двумя женщинами, которые стояли над добычей, выгнув спины, оскалившись, как злые собаки, установилось некое напряжение, которое проистекало, может быть, ещё от многих вольт и ампер тока в остове кровати. Они обменялись короткими затуманенными взглядами, короткого замыкания взглядов они избегали. Потом принялись набивать себя и заглатывать. Если второпях давились, то короткими толчками выблёвывали мясо, как цапли, чтобы тут же снова алчно заглотить его. Они крепко запахнули свои шкуры, как лампа абажур, чтобы никто не смог рвануть занавес и бросить взгляд на их единоличную добычу.
