— Она же просто грабит их! — Руби повысила голос, оглянувшись на него, — она грабит и нас — с каждым, кто погиб из-за неё, наш мир становится хуже. Каждый, кого она использовала больше никогда не сможет сделать его лучше, может даже не для всех, но для кого-то одного. И из-за неё для этого кого-то мир может уже никогда не стать лучше. У тех, кто умер из-за неё никогда не родятся дети, у них никогда не появятся внуки — а это десятки людей или фавнов! Десятки тех, кого уже совсем никогда не будет! Когда солдат идёт сражаться, он делает выбор — он знает, что может умереть и он готов умереть, или думает что готов. Синдер... Ей же плевать на это! Ей плевать на то, готовы ли они, хотят ли сражаться или погибнуть — для неё они все фигуры, которыми можно жертвовать! Которыми нужно жертвовать! Я не могу понять, как можно жить вот так, никогда не заботясь о других, никогда не думая, что другие тоже хотят жить. Почему ей, почему таким как она всё это настолько безразлично?
Он встретил требовательный взгляд Руби и отвёл глаза. Подобрав под себя ногу, Адам вздохнул, обхватив запястье левой руки правой и положив локоть на колено.
— Я вырос вне городов — среди деревень. Нас — фавнов — тогда было слишком мало, что бы основать свою деревню — мы всегда были в движении, не давая гримм времени что бы окружить нас и задавить массой. Это было ещё до того, как я встретил Блейк и её родителей — мне было шесть или семь, не помню. Ты должна знать, то что ты видела — тычки, оскорбления, ругательства — далеко не самое худшее, что может ждать фавна. Города цивилизованы — здесь мало предрассудков, мало места для настоящей вражды, все слишком заняты своими жизнями, что бы тратить время на беспричинную ненависть. Но вот деревни… В деревнях всё куда хуже. Многие всё ещё верят в то, что фавны притягивают гримм — неудивительно, любая усталая, голодная толпа разумных может их притянуть. Многие просто считают нас чужаками, что ещё хуже чем пришлые люди — те хотя бы не отличаются от них внешне. Множество раз нас просто не пускали за стены, гнали прочь. Мы готовы были делать самую грязную работу, лишь бы получить еду — для многих деревень, обмануть чужака считалось не преступлением, а поводом для гордости. Оскорбления, презрение, недоверие — я видел всё это, я испытал всё это. И даже когда мы добрались до Менаджери, даже когда я был сыт и не дрожал от холода, я всё равно это помнил.
Нахмурившись, Руби тихо произнесла:
— Это неправильно.
— Я знаю, — согласился Адам, — и я хотел изменить это. Когда я услышал о Белом Клыке, то подумал что это и есть мой шанс — вот только всем было плевать на мирные протесты и судебные иски. Мы взялись за оружие, я знал, как сражаться ещё тогда, но даже после этого нас всё ещё не замечали. Люди клеймили нас террористами и смутьянами, но никто к нам не прислушивался. Всем было плевать. Пока наши действия не угрожали их образу жизни, этой устоявшейся рутине, отмеренной по часам, людям всё равно было плевать…
— Нам не плевать, — возразила Руби, сжав руку в кулак, — ты ведь это знаешь, Адам. Мы готовы тебе помочь — не важно, что мы люди, а ты фавн.
— Я знаю, — повторил Адам, — и если бы я встретил Янг или тебя тогда, может быть всё пошло бы по другому. Но в те годы я не видел среди людей тех, кому не было всё равно. Я их и не искал — я думал, что если люди не заботятся о нас, то зачем мне заботиться о них? Зачем мне помнить о том, что у них тоже есть свои жизни, что они тоже могут изменить мир к лучшему, если это знание никак не поможет сотням и тысячам фавнов? Время шло, и с каждым днём, с каждой операцией я заходил чуть дальше — сначала я оправдывался перед собой и Блейк, говоря, что это была самооборона, что у меня не было другого выбора. А затем я перестал искать этот выбор. Я перестал оправдываться. Не помню, когда это случилось, но я больше не хотел искоренить расизм, я не хотел мира, где люди и фавны будут равны — я просто хотел отомстить. Заковать людей в цепи, загнать на какой-нибудь пустынный, кишащий гримм островок, как они сделали со всеми нами. Я считал, что это будет справедливо.
— Это не справедливо, — не согласилась Руби, — да, может быть для тебя тогда было легче думать о нас всех, как о врагах и желать того, чтобы мы поплатились за всё то, что люди сделали со всеми фавнами. И может быть тебе бы удалось наказать и виновных в этом — но если сражаться против всех людей, то с каждым, кто виноват пострадают и десятки, сотни невинных, тех кто никогда не причинил фавнам зла, тех кто был с ними друзьями, это уже не будет справедливостью. Это будет даже не местью, а просто бойней. Глупой, бессмысленной бойней.
Адам молча кивнул, соглашаясь с ней и наблюдая за тем, как массивный контейнеровоз удалялся от города в море. Над ним кружили десятки чаек, изредка ныряющих в пенный след, хватая оглушённую ударами винта рыбу.
