В 1920 году англичане привезли офицеров, солдат, обучавшихся в Англии, в том числе и меня, в Севастополь, где в тот момент Деникин передавал власть Врангелю. В Севастополе я попал в военный флот на крейсер «Генерал Корнилов».
Зима 1916–1917 года, последняя, проведенная мной в Петрограде, памятна мне по многим причинам, мне шел 14-й год – интересный возраст, когда совершенно меняются взгляды, появляются новые настроения, мучительно стыдишься за свои четырнадцать лет и ужасно хочешь казаться старше.
Не изменилась только моя страсть к театру, главным образом к опере; помню, что в эту зиму отец, занятый делами, и мама – благотворительными комитетами, дали мне в этом отношении свободу, и наши 4 абонемента в Мариинском театре давали мне возможность побывать там не менее 1–2 раз в неделю.
Петербург в эту зиму особенно веселился, в эту зиму <шел> «пир во время чумы», как кажется теперь, когда вспоминаешь. Политика была всюду – на благотворительных заседаниях у мамы, в кабинете отца, в школе (я учился в 4-м классе довольно «тонного»[136] частного реального училища Штемберга) – всюду.
Рождество прошло необычно весело. Старший брат кончал Михайловское артиллерийское училище, и мы все старались создать ему перед отъездом на фронт самые приятные условия жизни. Помню его производство, парад и блестящий вечер у нас в честь брата – с румынским оркестром, лакеями от «Медведя», морем крюшона и шампанского. В конце же января брат вышел в гвардейскую артиллерию и уехал. С его отъездом замерла жизнь в нашем доме.
Революция нагрянула как-то неожиданно, ошеломляюще неожиданно. Обыски, студенты, военные без погон, но с пулеметными лентами, пропажа папиной шубы во время одного из обысков. Прибегали знакомые, одни радостные, другие хмурые, но все взволнованные. Помню, прибежала наша приятельница, жена близко стоящего ко двору генерала с дочерью, моей ровесницей и пассией. Ее отца арестовали, и жизнь его была в опасности. Пока ее мать всю ночь плакала у мамы в спальной, мы с Марочкой А. просидели в гостиной, сразу сделавшись детьми, совсем забыв о нашем «флирте» (модное тогда у подростков слово), и по-детски мечтали, как мы пойдем спасать государя. Потом наступило какое-то безразличие. Механически ездил в реальное, механически ел, пил и спал. В театр не ходили. Помню, когда «Совдеп» стал кричать о модном «Мир без аннексий и контрибуций», папа написал статью против этого в «Вечернем времени» и за это чуть не был арестован. Это была его последняя статья.
В мае 1917 года мы поехали в Киев к брату, который лежал там раненый. Вернуться в Петроград нам не удалось, так как в Киеве папа очень расхворался, и лишь в июле удалось перевезти его в имение в Херсонскую губернию. Брат вернулся на фронт.
В имении был полный беспорядок, но отношения с крестьянами довольно приличные. Я попробовал хозяйничать – это было довольно любопытно: высокие сапоги, целый день верхом на лошади. Папа поправлялся очень медленно, и наш переезд в Петербург все откладывался; в октябре выяснилось, что мы не поедем. Вместо этого мы переехали в уездный город Елизаветград около нашего имения. Я поступил в 5-й класс Елизаветградского земского реального училища. Была «Рада», над которой все смеялись, был «украинский язык», о котором рассказывали много анекдотов. Поддерживали связь с имением, но настроение крестьян заметно ухудшалось.
На Рождество приехал брат, живой осколок
