В январе начались общие волнения; надвигались отряды какого-то товарища Муравьева, Антонова и прочее. Особенный страх внушала знаменитая «Маруська Никифорова». В начале февраля 1918 года нашу усадьбу сожгли, а вскоре после этого Елизаветград осадили отряды этой самой Маруси; веселое время – домовые охраны, походные кухни; все это кружило голову. Брат был одним из организаторов «обороны». Елизаветград безусловно бы не сдался, если бы не рабочие, предавшие нас. Несколько дней матросня гуляла по городу, но слух о надвигающихся немцах не давал ей полной воли. В марте они действительно пришли. Стыдно вспомнить, их встречали радостно. Лето 1918 года, последнее лето, когда жилось свободно и весело; общее настроение было таково, что хотелось забыть и прошлое, и будущее и жить сегодняшним днем. Контрибуции за сожженную усадьбу и продажа одного из имений очень поправили наши дела, и в июне с целой компанией знакомых укатили в Крым. Каким-то чудом я все же перешел в 6-й класс. Лето в Крыму – сплошной пикник, сплошной праздник: катание верхом, прогулки в горы, катание на лодке, чудное солнечное крымское вино, от которого хочется смеяться, полный дом знакомых (наши дома в Алупке почти не пострадали от большевиков, бывших там зимой 1917–1918 года). Но всему приходит конец.
В конце лета мы познакомились с бароном Б., одним из организаторов Добровольческой армии, и вскоре брат уехал на Дон, снабженный его инструкциями. Меня не пустили, и вместо этого отправили в Елизаветград в 6-й класс реального. Там началась моя самостоятельная жизнь; у меня была полная свобода (хотя я и жил сначала у инспектора нашего реального, а потом у нашего поверенного по делам имений) и очень много денег.
Вскоре немцы бежали, несколько дней город был без власти, опять домовые охраны, потом пришли петлюровцы. На сцену появился вновь украинский язык, Шевченко и прочие атрибуты «украинской» государственности. Изредка получал письма от брата с Дона и от родных из Алупки.
Помню много вечеров, устраиваемых на Рождество, много веселья, но какого-то натянутого. Свобода и деньги сделали свое дело – я уже не был мальчиком. Учился я скверно; в моей комнате с отдельным входом всегда витал табачный дым; карты, бутылки, стаканы, окурки.
В январе, как гром, нагрянули большевики. Помню 3 дня уличных боев, и потом сразу мертвая тишина. Все спрятались. Пришлось прятаться и переодеваться мне, летние контрибуции не были забыты нашими мужичками.
6 месяцев (январь – июль 1919 г.) – самое тяжелое время; больно и гнусно вспоминать, скверный осадок на душе. Переодевание, прятание, страх, аресты, самогон и кокаин. Кого-то убивали, пытали, был застенок, арестовывали знакомых и родственников. Я прятался все время на окраине, в еврейском квартале.
В мае 1919 года помню грандиозный еврейский погром атамана Григорьева, выгнавшего на время большевиков, и «карательные» меры их, когда они вернулись.
В июне 1919 года был убит мой брат, но я узнал об этом значительно позже.
Так же неожиданно, как большевики, пришли добровольцы. Помню слезы радости, помню, как незнакомые христосовались на улице. Помню еще, как я покупал «по случаю» высокие сапоги со шпорами, поступив на бронепоезд. Между прочим, несмотря ни на что, я успевал сдать все предметы и уезжал в армию с аттестатом за 6 классов, правда состоящим из одних троек.
В бронепоезде мне пришлось быть очень недолго: моя мать, пережившая большевиков в Крыму, сидевшая там в тюрьме, потеряв старшего сына, разбитая и постаревшая, отыскала и увезла в Крым к отцу, почти не встававшему с постели. Я остался единственным сыном.
Все мы много пережили за этот проклятый год. Было ясно, что папа уже не встанет с постели (большевики зимой пытались его мобилизовать в Красную армию, так как генералы должны служить до 62 лет, а папе было 60). Мама из блестящей, красивой, нарядной сделалась какой-то маленькой и очень доброй; мне было бесконечно жаль ее, и я полюбил ее еще больше. У меня, несмотря на 16 лет, была поношенная физиономия, выдыхи в легких, острая неврастения и порой непреодолимая страсть к вину и наркозу.
Нужно было продолжать жить, именно нужно, а не хотелось. Я нервничал и часто ссорился с родными.
Мама много работала для «Белого креста», я помогал ей устраивать санатории. Летом 1920 года я стал готовиться в гардемаринский класс Севастопольского морского корпуса.
