Мою тихую, мирную жизнь 2 февраля 1917 года нарушила Русская революция. До этого момента я рос и воспитывался под крылышком у своих родителей, слишком мало обращая внимания на ту обстановку, в которой я рос. Но вот началась революция, я, как и большинство молодежи, учащейся и неучащейся, первое время был подхвачен новым политическим течением. Но развитие этого течения постепенно стало мне показывать все его грязные стороны. Русская революция, социализм и коммунизм были поняты народом иначе, и он двинулся на всю интеллигенцию войной. Начались аресты, пытки, расстрелы, грабежи, что на меня произвело ужасное впечатление. Гонение, воздвигнутое на буржуазию и офицеров, обрушилось и на нашу семью, это были самые ужасные моменты в моей жизни, когда всю нашу семью арестовывали, потом выпускали, опять арестовывали, таскали по грязным, мрачным, с залитыми кровью полами, с избитыми пулями стенами подвалам чрезвычайки. Мои родители были ужасно потрясены всем происходившим. Мне пришлось оставить реальное училище, которое я должен был кончить в этом году, 1918-м… Оставив учебное заведение, я должен был бежать из своего города, потому что нашей семье угрожала опасность. С этого времени у меня начинается новая жизнь, почти самостоятельная, но полная тоски. Я поступил в ряды повстанцев, потом при занятии Кавказа Добровольческой армией я перешел в почти нормальную жизнь, в домашнюю обстановку. Но скоро пришлось снова бросить дом, я был охвачен мигом ненависти и злобы против тех, кто принес мне столько волнений и страданий. Я поступил в Армию, через 4 месяца после поступления в батарею в одном из боев с зелеными и дагестанцами я был ранен в ногу. Ранение было легкое, но в этот момент, да и вообще, были моменты во время боев, в которые я научился ценить жизнь и верить в Бога. До этого момента я выжил лишь потому, что мне говорили мои родители, и только на фронте я научился серьезно и с верой в душе молиться Богу. Но пребывание на фронте и в армии во многом исковеркало мою молодую душу и мое сердце. Не так давно это молодое сердце было полно нежности и состраданий, а теперь оно стало как камень – твердо и жестоко. Скитания мои стали еще больше, наша армия уходила с Кавказа, и я покинул свой родной дом, свое пепелище, на котором я вырос. Мы эвакуировались по Военно-Грузинской дороге в Грузию с отрядом генерала Эрдели. Пробыв несколько дней в пути, наголодавшись, померзнув, так как мы шли медленно, а провианта у нас было очень мало, мы попали в лагерь военнопленных в Поти. Ввиду недостатка пищи, я должен был идти на работу, вот там я увидел всю гадость и эксплуатацию труда со стороны подрядчиков, заведовавших нами. Я работал наравне со взрослыми мужчинами, выбиваясь из сил. Наконец нас стали перевозить в Крым в армию генерала Врангеля. Попав в Крым, я пробыл несколько месяцев в одном из Терских полков. Я ушел в тыл на службу в ординарческий эскадрон главкома. Война меня в нравственном отношении изуродовала, я смотрел на жизнь с презрением, я не видел ничего святого вокруг себя. Вторая и последняя эвакуация разлучила меня с Россией, это был большой удар со стороны моей судьбы. К тому же, попав в Константинополь, у меня умер отец. Я не находил себе места первые дни, но потом это скоро успокоилось, благодаря тому, что сердце мое уже очерствело. Мне была неудивительна смерть, я ее видел много раз, и много раз был на волоске от нее, но судьба меня хранила. Я не только ее видел, но был и виновником ее, и не одной, а многих, когда взрывал мост, по которому продвигался неприятель. Но вот эта кровавая ужасная бойня кончилась, и у меня началась совершенно новая жизнь, которая окончательно заставила меня сделаться рабочим без всяких понятий о спокойной домашней жизни. Я поступил во флот, на русский торговый пароход «Дых-Тау». Служа сперва учеником без жалованья, а потом уже штатным матросом, я увидел всю прелесть этой гнусной жизни. На меня глубокое впечатление оставил рейс между Константинополем и Александрией, я еще будучи дома мечтал увидеть Египет с его пальмовыми рощами, со сфинксами и пирамидами. Я все это увидел, посмотрел и нравы и обычаи арабов, их города и их культуру. Но вот наш пароход, сделав еще один небольшой рейс в Зангулдак, стал на бочки, и я, ввиду того, что у общества не было денег, не мог никуда пойти. Я ушел с парохода и поступил в Русский лицей в Константинополе, и познал там несчастное положение русских беженцев, оттуда я поступил в г<имназию> В<сероссийского> с<оюза> г<ородов> и, прибыв в Чехию, начал добиваться того, чтобы войти в колею нормальной жизни, от которой я отстал и оторвался.
