Но вот настала осень и зловещие октябрьские дни. Произошло Октябрьское восстание, и после обильного кровопролития большевики захватили власть. Керенский бежал. Настроение у всех было ужасное. Теперь никто не мог ручаться за свою жизнь. Даже в деревне мы с каждым днем ожидали прибытия большевиков и разгрома. И вот в одну ночь, когда мы крепко спали, появилась целая толпа красноармейцев. Все они появились из губернского города и, думая, что мы прячем склады оружия, хотели нас застать врасплох. Они стали красться вдоль стен нашего дома и, ворвавшись к нам, разбудили нас, заставили поднять руки вверх и стали нас обыскивать. Я тогда спала, и меня боялись разбудить, но, говорят, картина была жуткая. Конечно, они ничего не нашли, потому что ничего и не было. Это были еще первые большевики, они еще не были такие звери, или, может быть, нам просто тогда посчастливилось, но, не найдя у нас оружия, они стали очень добродушными людьми. Это были большей частью матросы, и среди них одна женщина, вся обвешанная револьверами, ружьями и другим оружием. Они были все очень голодны и потому набросились на еду с необычайным аппетитом. Они побывали у нас недолго, захватили с собой целые мешки провизии, а женщина присвоила себе кортик, и уехали, на этом они ограничились. Не такие были последующие большевики. Вскоре комиссары за комиссарами стали появляться у нас в имении. Через некоторое время мы уже перестали там быть хозяевами и должны были выпрашивать их позволения на пользование собственной вещью. В Петрограде уже давно наша квартира была занята каким-то коммунистическим союзом, и на зиму мы не поехали в Петроград. А в имении становилось все хуже. Приезжали целые отряды красноармейцев. Они ставили вооруженных людей в коридоре и не выпускали нас из наших комнат, отбирали золотые вещи и драгоценности, рылись в письмах и бумагах, чтобы уличить нас в контрреволюции. Все это были ужасные хамы, настоящие каторжники, которые ругались и поносили нас самыми площадными словами. Нам недолго пришлось оставаться в деревне. Вскоре вышел декрет об изгнании помещиков из усадеб, и нам пришлось просто бежать оттуда. Мы поехали в Москву, где у нас был собственный дом, еще не занятый коммунистами. Наш дом находился против Кремля, и мы могли всегда наблюдать без конца шмыгающие автомобили из Кремля с большевистскими главарями. Теперь в Кремль нельзя было войти без особого пропускного билета, так как большевики боялись за жизнь своих глав. Из Кремлевской башни вечно торчал пулемет, который как будто нарочно был наставлен на наш дом. Жизнь в Москве была еще хуже, чем в деревне. Хлеб – сырой, на какой-то соломе, выдавался по карточкам, ели конину, и у лавок стояли все те же бесконечные очереди. Не редкость было встретить истощенного человека, который не мог больше двигаться от голода. Заморенные лошади падали среди улиц и тут же дохли. Часто их так и не убирали по целым дням. А по улицам разъезживали красноармейцы с наглыми рожами, латыши, под звуки Интернационала шли на Красную площадь, где им делал осмотр Троцкий. И тут те же обыски и конфискование последнего имущества. Вскоре был конфискован и наш дом, и мы принуждены были переселиться на квартиру к нашим родственникам. В Москве становилось жить невыносимо, нужно было уезжать. После долгих хлопот, чуть ли не в течение всего лета, мы наконец устроились на выезд в Киев. Мы ехали вечером на вокзал. В этот день как раз праздновалась годовщина большевистского переворота. Все было ярко освещено, по проволоке телеграфа висели красные флаги, развевались огромные плакаты, под звуки Интернационала маршировали войска. Мы уезжали с тяжелым сердцем, с сознанием того, что не так-то скоро возродится Россия.
Помню, была я тогда еще во втором классе. При переходе из второго класса в третий я попросила маму поехать в Киев. Мне хотелось вспомнить там и снова пережить свои детские годы. Мама как-то неуверенно пообещала мне, и в доме чувствовался какой-то подъем. Папа о чем-то подолгу разговаривал с мамой, всегда с каким-то особенным вниманием читалась утренняя газета. Папа, приходя домой, всегда что-то новое сообщал маме.
Как сейчас помню раннее свежее утро, я собиралась идти в гимназию, допивала быстро свою чашку чая, и папа громко прочел в газете тогда ничего не говорящую моему сердцу фразу: «Отречение государя императора от престола». Я подумала тогда же: «Ну что ж, будет на престоле его брат». Помню, пришла я в гимназию и первое, что увидела, это встревоженное лицо нашей начальницы. Все учительницы о чем-то шептались, читали газеты, многие плакали. Я тогда не могла еще понять, что же случилось. Через несколько дней, а может быть, и больше, я услышала от папы, что теперь у нас в России Временное правительство.
