А дальше что? Жизнь уже за границей, сперва в Антигоне, а потом в гимназии, в которой нахожусь и до сего момента. Вот мои воспоминания с 1917 года. Конечно, можно было бы гораздо подробнее написать, но нет времени.
Прошло со дня революции несколько месяцев, и мои родители должны были покинуть мою Родину, то есть Москву. В 1917 году мы уехали из Москвы, так как за нами начинали следить большевистские агенты. Конечно, уезжая из Москвы, я не могла себе представить, что я долго-долго не вернусь в мой любимый город. Ведь Москва – это колыбель моего детства. Уезжая оттуда, я была, можно сказать, еще ребенком и многого не понимала, что происходило тогда в России. И вот мы уехали к себе в имение в Новомосковске. Там я провела часть лета и осень. Особенных переживаний не было. Папа получил место в Киеве, и мы переехали туда. Жили мы в салон-вагоне, хотя было и странно после квартиры жить в качающемся вагоне, но было уже по тогдашнему времени это хорошо и даже шикарно. Ковры, телефон, белая мебель и т. д.
Поступила я в гимназию, только что стала догонять и заполнять свои пробелы, как вдруг случилось новое несчастье. Заговорили о Петлюре. Я не могла понять, почему в гимназии стали обращать большое внимание на украинский язык. Мне он казался непостижимым, ибо я не могла произнести ни единого слова верно. Меня поразили слова начальницы: «Ты можешь не учить его, так как не хочу, чтобы ты портила московскую речь». Дома я видела печальную картину. Мама ходила взволнованная, а папы дома совершенно не бывало, и даже ночью он не приходил. Он работал в канцелярии. Послышались пушечные выстрелы, вперед глухо, потом все чаще и чаще, наконец бомбы стали разрываться около нашего вагона. Была ночь. Я услышала в вагоне суету. Пришла мама и дрожащим от волнения голосом сказала: «Скорей, скорей, нам ни минуты здесь нельзя оставаться». В полчаса все было готово, и мы уходили из вагона с ручными чемоданами. Я не могла понять, куда мы идем. Устроились в одной гостинице, вместе в комнате с одной совершенно незнакомой семьей. На другой день ночью пришел папа. Но, Боже! Я не верила своим глазам, что это он. Он переоделся мужиком и пришел к нам благословить нас, а самому бежать, пока его не поймали. Когда папа благословлял, у меня что-то оторвалось внутри. Неужели это тот мой отец, одетый в офицерское? Теперь он казался беспомощным, подвластным каким-то разбойникам. А пушки, пулеметы гудели все сильнее и сильней. Петлюра в Киеве. Идет молебен. Войско его молится, и тут же, рядом, ведут двух наших офицеров под арестом. И что же, не прошло и нескольких минут, как я услышала выстрел, и эти два, еще совершенно молодые офицеры, лежали неподвижны на мостовой с откинутыми назад руками. А молебен все продолжался.
Меня взяла к себе на время начальница моей гимназии, а мама скрывалась где-то за городом. Через несколько дней мы уехали в Одессу. Приехав туда, мы, собственно, и не знали, куда мы идем, зачем, к кому. Ехали только потому, что чувствовали, что надо ехать. И вот, приехав ночью, в чужой, разграбленный уже большевиками, петлюровцами город, мы стали искать пристанище. Все гостиницы были переполнены, но все-таки, хотя с большим трудом, мы нашли комнату. Я поступаю в гимназию, начинаю опять как будто приходить к нормальному занятию. Зато, приходя домой, видя угнетенное состояние мамы, тети и вообще всех домашних, меня что-то давило. Папа пропал. Ходили слухи, что его убили жиды, и т. д. Так прошло несколько месяцев. В один прекрасный день товарищ папы отыскал нас и рассказал, что папа в Екатеринодаре. Я должна была уже переходить в следующий класс. Как вдруг начались разговоры о скором занятии Одессы. Что же нам оставалось делать, как только сесть на пароход и уехать.
Приехав в Екатеринодар, опять-таки незнакомый город, мы решили жить в станице. И вот, приехав в станицу, так называемую Мышастовку, мы устроились там. Правда, это время нельзя назвать плохим. О Мышастовке у меня осталось светлое воспоминание: чисто, уютно, тепло. Правда, сильных переживаний там не было. Нашелся папа, и мама уехала к нему, а потом и мы. Но дальше у меня воспоминания тяжелые…
