Пережитки последних страшных лет еще дают себя чувствовать даже здесь, в мирной обстановке, когда, казалось бы, все жуткое осталось позади, когда нечего бояться и некуда бежать (последнее обстоятельство очень важно). С чего начать? Чем кончить? Право, затрудняюсь. Личные переживания были настолько глубоки, что писать о них, мне кажется… Впрочем, у меня их никто не спрашивает. Итак, первые дни революции захватили нас в одном из южных приморских городов России, где рабочие массы как светлый праздник встретили долгожданную свободу, которую сулили лозунги революции. Во что вылилась эта свобода, говорить не приходится. Всем известно. Но пока… пока в прозрачном весеннем воздухе раздавались горячие речи ораторов, призывающие к труду, объединению, к уничтожению сословных перегородок и другим высоким идеалам совершенного общежития; пока реяли знамена, на которых было начертано… много красивых слов, увы, оставшихся словами… пока люди радостными криками встречали зарю новой жизни, весну какого-то светлого бытия, весну, перешедшую в скором времени в кровавое лето большевистского террора, а потом… мы здесь. И мне тогда было тринадцать лет (как видите, я тогда моложе и лучше, кажется, была), была я в 3-м классе гимназии, жила под крылышком мамочки и ничего не знала, кроме уроков да интересных книг, которыми я тогда зачитывалась. Жили мы небогато, но в полном достатке. Но вихрь налетел, захватил, унес и нас куда-то, перевернул вверх дном всю жизнь… Что могли сделать мы? Мы, пылинки в урагане? В связи с политическими событиями изменилась и наша семейная жизнь… Папино имение было сожжено, ценная библиотека дяди погибла (все остальное, Бог с ним, а вот книги были там такие, которым нет цены), папа вышел в отставку, мама умерла, младший брат и я должны были оставить: он – корпус, я – гимназию; из нашей уютной небольшой квартирки на улице Витте мы должны были переехать на окраину города, где, кроме непривычных условий в материальном отношении, в моральном было очень тяжело. Мы видели во сне враждебные взгляды живших там людей, таких же, как мы, но почему-то считавших, что мы «буржуи», втесавшиеся в их честную демократическую среду… Нам, детям, все это было менее чувствительно, но я видела, как тетя часто отчего-то плакала, а у папы и братьев лица были тревожные, и еще какое-то выражение, неуловимое для меня, часто появлялось на лицах близких, но тогда мне было не до выражений. Новизна обстановки, непривычное безделие, так как все, включая папину небольшую, но ценную библиотеку, было распродано (уже тогда цены на все стали подниматься с невероятной быстротой) – следовательно, читать было нечего, учиться не хватало средств, в хозяйстве помогала только я да младший брат. Никогда не забуду, как зимой мы кололи дрова и весело возили на небольших санках в сарай, стоявший в глубине двора. Все было ново, непривычно, интересно. Эх, золотое детство! Взрослым было, конечно, гораздо тяжелее. Но мимо, мимо… Потом… потом эвакуации, количество которых доходило до комизма. В конце концов очень ярко охарактеризовал какой-то остряк (очевидно, из беженцев) такое… как бы это сказать? Безвыходное беженство, переделав одно из лучших стихотворений нашего русского классика: «Бежать, но куда же? На время не стоит труда, а вечно бежать невозможно…». Не очень остро, но верно, верно по существу. Именно мы становились в тупик, задаваясь вопросом, когда же все это кончится? Я была сестрой милосердия. Долго. Очень долго. И благодарю судьбу за то, что она мне послала этот небольшой, но тяжелый, ох, какой тяжелый, красный крест. Я научилась понимать чужие страдания, научилась осторожно обращаться с людьми, научилась ценить нашего русского долготерпеливого солдатика, который так кротко пил горькую чашу страдания до конца, и какого конца! Как умеют умирать русские люди! Это не фразы, не красивые слова (мне не до фраз сейчас, да и кому они нужны?), а действительные убеждения, что так умеют умирать только русские люди. Тяжелые ночные дежурства, страшная ответственность за этих взрослых, но беспомощных людей, мне, шестнадцатилетней девочке, в конце концов оказались не под силу, и я попала в санаторию… для нервных больных, впрочем, я опять о себе (что значит эгоизм все-таки).
