Немногое уцелело в моей памяти о том времени, но хорошо помню ощущение чего-то нового и потом и страшного. Потом дорога, с бранью солдат, с грязью беженцев, к себе на родину, на Урал. В Уфе, куда я приехал к отцу, шли уже погромы магазинов, складов. Тут я впервые близко познакомился с солдатами, которые очень часто у нас бывали (односельчане и родственники моего отца). Серые, грязные, усталые, нахватавшиеся всевозможных фраз, вроде следующих: старый режим, революция, буржуазия и прочая, и прочая, и прочая. Потом вдруг, как снег на голову, упало известие: большевики захватили власть в Петрограде. Местная фракция большевиков сейчас же начала работать. Посыпались аресты офицеров, общественных деятелей. У нас был произведен обыск, искали оружие. Комиссар, который производил обыск, громадный рыжий мужчина, погладил меня по голове и стал со мной разговаривать, но какое-то непонятное чувство страха овладело мной, и я ушел в другую комнату.
Вся зима прошла в слухах. Доносились слухи о том, что что-то делается на Дону и Кубани; все чего-то ждали. Пришла весна, тронулась Белая, запели в парке зяблики. Я подружился с соседними мальчиками и играл с ними целыми днями. Я загорел, забросил чтение, учение, стал совсем маленьким дикарем, живущим только природой. Любимым удовольствием моим и моих приятелей было забраться куда-нибудь в глубь парка или Забельского леса и лежать ничком на траве, что-нибудь друг другу рассказывая. Шумели столетние осокори[142], отражая свои листья в воде, плескалась красавица Белая в зеленых берегах, пахло глиной. Казалось, что так было всегда, так всегда будет. Но революция шла, и безучастным зрителем ее оставаться было нельзя. В один светлый день папа ушел из дому, его предупредили об аресте. Несчастный случай выдал его, и папа был арестован. Я сидел в столовой и что-то делал, когда вдруг пришел папа в сопровождении красноармейца – проститься, его увозили вверх по Белой заложником гор<ода> Уфы. С нашего двора было взято сразу 2 человека: Ауэрбах (впоследствии расстрелянный) и мой папа. Заложников посадили в баржу и пока что не увозили. Жены арестованных, в том числе моя мама, хлопотали о заложниках, выбиваясь из сил. Моя ненависть к большевикам к тому времени возросла до необыкновенных размеров. Я видел, как на улице били уже полумертвого прилично одетого человека; я видел, как толпа пьяных матросов издевалась над девушками и как они пристрелили что-то им сказавшего человека.
Тут произошел раскол среди моих товарищей. Один из них был братом коммуниста и сам, разумеется, коммунист, другие же – меньшевики (так у нас называли всех не коммунистов). Много споров было, много бросалось обвинений и той, и другой стороной. Жители поговаривали тихонько о приближающихся чехах, о расстрелах, которые происходят каждую ночь на городском кладбище. Папу увезли вверх по Белой на барже. Папин арест произвел на меня очень сильное впечатление, я даже плакал; конечно, потихоньку. Но жизнь сильна, и природа вновь захватила меня всего. Я просиживаю целыми днями на Белой, Дёме, Виденеевском озере, собираю с мальчишками кислянку и свербейку (кислянка – щавель, а свирбейка, кажется, научно называется свербига), гоняю и ловлю голубей.
А в городе между тем становилось неспокойно: по улицам проходили нестройные колонны красных солдат, батареи, кавалерия. За слободой начали рыть окопы; я ходил туда с моими товарищами любоваться на них. Масса всякого народа с кирками, лопатами, работали вовсю, подгоняемые бранью и шуточками дюжины красноармейцев. Раз я случайно попал под пули. Ловили какого-то контрреволюционера и вслед ему стали стрелять. Я отделался благополучно, но странное впечатление произвел на меня свист пуль; всякая опасность забывается, рождается какое-то возбуждение, даже веселье.
Тысяча девятьсот семнадцатый и восемнадцатый годы сохранились в моей памяти только отрывками. Хотя и тогда уже нахлынула масса впечатлений благодаря революции, но все-таки нельзя сравнить эти два года с последующими годами моей жизни.
