Шесть лет тому назад я была далеко-далеко от старинной, полной истории, Праги. Там, далеко за рубежом, на севере России, у вод свободной и гордой Невы, в пасмурном туманном, негостеприимном с первого взгляда, но бесконечно любимом Петрограде.
Я сказала, что Петроград негостеприимен с первого взгляда, и вряд ли кто-либо, впервые посетивший этот величественный город, сказал бы, что он приветлив, как, например, можно сказать о Киеве; но кто хоть немного пожил в Петрограде, всегда скажет, что он как-то незаметно для самого себя привыкает и к его вечным туманам, и к его коротким темным дням, и к его длинным прямым улицам, к его изящным жителям с приятным мягким говором и, привыкнув ко всему, проникается к нему каким-то хорошим теплым чувством.
Тогда мне было двенадцать лет. Я училась в гимназии и жила в пансионе. С первых же чисел января 1917 года у нас в пансионе держалась какая-то беспокойная атмосфера. Старшие ученицы о чем-то таинственно перешептывались, пряча от нас, младших, какие-то листки и газеты. Начальница и воспитательницы ходили с озабоченными лицами и на нас, детей, обращали как-то меньше внимания.
Но вот настали февральские дни. Был канун 27 февраля. В большую перемену, пробегая мимо приемной, до меня долетел взволнованный голос инспектора: «Нет, нет, так не обойдется; атмосфера слишком тяжела, и гроза неминуема…» – «Ну что вы, – говорила начальница, – быть может, нависшие тучи и мимо пройдут…». Меня странно поразило то волнение, с которым говорил инспектор, и какой-то подавленный тихий голос начальницы.
Уроки кончились, как всегда, но, к всеобщему нашему удивлению, трамвайное движение было приостановлено.
За обедом старшие оживленно о чем-то перешептывались, делая друг другу какие-то таинственные и многозначительные знаки. Вечер кончился обычным порядком, но утро… Утро принесло нам много нового и объяснило все, до сих пор столь непонятное.
В то утро я крепко спала, как вдруг почувствовала, что меня кто-то будит. Я открыла глаза, в комнате было полутемно, а у моей постели в нижнем белье, в туфлях на босую ногу, вся дрожа, стояла подруга и говорила: «Вставай, Нина, вставай, посмотри, что делается на улице, прислушайся только к этому ужасному гулу; я совсем ничего не понимаю, что творится там, мне так страшно…». И она, чуть не плача, села на мою постель. Я приподнялась и стала прислушиваться. Действительно, какой-то неясный, порою грозный гул доносился с улицы, и в то же время мне вспомнились странные слова инспектора, слышанные мною накануне: «гроза неминуема». Я быстро соскочила и подошла к окну. В сером тумане петроградского утра моему взору предстала огромная масса движущихся людей, она шла как колыхающееся море, гневная и могучая, величественная и свободная. До моего слуха долетали мощные ликующие крики: «Да здравствует свобода, долой рабские цепи!».
Какое-то волнение охватило меня, и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, у меня явилось неудержимое желание слиться с этим колыхающимся морем. «Пойдем, пойдем», – говорила я подруге, торопливо одеваясь, и, как была, накинув пальто, кинулась к двери. В эту минуту я поняла, хотя и не сознавала ясно, что совершилось что-то великое, и как мне почему-то казалось, светлое и хорошее.
Мне было одиннадцать лет, когда свершилась великая реформа в жизни всего русского народа. Помню, как в гимназии, после молитвы, наша начальница Ольга Николаевна Корсунская сказала нам о случившемся. Она говорила взволнованно, и ее волнение передалось и нам. Для очень многих из нас свершившееся было неожиданным, но не для всех. Дома я часто замечала озабоченные лица мамы и дяди, их оживленные разговоры и споры. Помню, как тревожны были письма дедушки, писавшего нам из Москвы. Нам, детям, ничего не говорили, но и старшая сестра, и мы с братом догадывались, что должно свершиться что-то необычайное, и тревожно и внимательно вслушивались в разговоры старших. Сестра тайком от мамы доставала газеты, и мы с ней старались в них найти то страшно-таинственное, чем старшие были так озабочены и что так сильно манило наше детское любопытство. Сестра была на четыре года старше меня и училась в шестом классе. Она, очевидно, знала отчасти то, что происходило, но не говорила мне всего, считая меня слишком маленькой. Она сказала мне только, что бояться нечего, что события, готовые свершиться, велики и неизбежны для блага русских людей. И я, как настоящий ребенок, успокаивалась и хоть по-прежнему тревожилась, но в то же время и ждала страшных событий. И вот свершилось. Наша начальница нам говорит, что император Николай II отрекся за себя и за сына от престола. Она говорит, что мы должны молиться за русский народ, что мы должны надеяться на благополучный исход великих событий.
