В Николаеве был голод, и мы голодали. Мама отдала меня в детский дом, мне там понравилось. В этом детском доме было 20 человек детей, и принимали туда только до двенадцатилетнего возраста; мне было двенадцать лет. Там были две девочки моих лет, и я с ними подружилась. Но я там была недолго, как только мама получила посылку, она меня взяла домой, и мы уехали в Одессу. Мы думали, что сразу уедем, но нас не отпустили и сказали, чтобы папа приехал в Россию. Нам пришлось еще целый год жить в Одессе, но вот мама дала денег одному коммунисту, и он нам выдал паспорт. Мы сели на греческий пароход и поехали. Мы ехали два дня и вдруг приехали вместо того, чтобы в Варну, в Румынию; там мы стояли 5 дней и потом приехали в Варну, а из Варны мы сели на английский пароход «Альбатрос» и приехали в Константинополь и там 5 дней стояли в карантине. Там нам прививали оспу, потом мы еще стояли 2 дня на рейде.
Но вот уже можно было съезжать с парохода, но мы ждали папу, который должен был нас встретить; к пароходу подъезжали лодки, но папы не было, но вот мы услыхали, что кто-то кричит: «Ксенечка, Манютка», – это был папа, он очень изменился. Папа взял, посадил нас на лодку, и мы поехали; потом мы ехали на автомобиле. Я очень боялась, что нас раздавит. Я пожила два месяца дома, и папа сказал, что нас надо отдать учиться; и меня, и сестру отдали сюда, на Проти.
Мне здесь очень нравится, и я не скучаю. Мама приезжает ко мне каждое воскресенье, скоро будут отпускать, и я поеду домой. Конец.
1917 год, мы жили в городе Армавире. Папы в это время не было, он уехал в Екатеринодар лечиться.
Я училась в женской гимназии, была в 1 классе. В один прекрасный день началась стрельба. Это наступали большевики, борьба продолжалась целый день за городом, около русского кладбища. Кадеты начали отступать, и скоро никого не было, начали со всех сторон появляться противные оборванные большевики, нахальным образом входили в дома, разбивали окна магазинов и грабили. На второй день пришли к нам во двор со своим обозом и поселились у нас. Мама, конечно, ничего не могла им сказать, так как они все делали нахально. В этот же день около 8 часов вечера пришли комиссары, на которых было противно смотреть; они спрашивали у меня, где мой папа. Мама им сказала, что он умер. Потом начали обыскивать, с буфета хватать всякое вкусное съестное, потом еще отобрали много разных вещей, у мамы с ночного стола взяли золотые часы, которые забыла спрятать с другими своими драгоценностями.
Через месяц опять началась война. Кадеты были на Фортштадте и оттуда стреляли прямо в город; с горы кадеты пускали табун лошадей, чтобы напугать их, и потом сразу начали наступать, и борьба началась около рощи и продолжалась не очень долго, и большевики начали постепенно отступать, и мы, конечно, все сидели в погребах, потому что пули летали со всех сторон; у нас все окна были разбиты. Мама все время выходила, смотрела через щели забора и увидела, что на лошадях едут, но без погон. Мама испугалась, думала, что еще большевики здесь, потом начали появляться обозы, и увидели трехцветный флаг; тогда все успокоились, выходили все из погреба и встречали их с радостью. Мама и наши квартирантки встречали их очень хорошо, так как у нас был очень большой двор; всегда останавливались у нас. К нам пришли офицеры, всегда обращались очень вежливо, с ними же приехал папа и очень много рассказывал; мы, конечно, все были рады. Когда приехал папа, он все время старался, чтобы мы уехали, потому что говорили, опять будет война. В один прекрасный день было написано в газетах, что кто хочет уехать куда-нибудь, чтобы обращались куда-то, я уже не помню. Мне очень было жалко расставаться с нашим домом, в особенности с садом, у нас был огромный сад фруктовых деревьев. Я очень любила сидеть на дереве и есть всякие неспелые фрукты, в особенности абрикосы.
