После уроков я шел гулять в большой сад; если это было летом, то я рвал большие букеты цветов и по звону колокола бежал домой. За обедом меня пичкали всякими котлетками, курицей и индейкой и вообще всем, чем только было можно. После обеда, по обыкновению, мне был выговор за то, что я опять облился супом и выпачкался. Меня приводили в должный порядок и отпускали опять гулять, я бежал на качели, шел на птичий двор, где кормили кур, смотрел на цыплят, но, как только появлялся индюк, я подобру-поздорову убирался оттуда. Так проходил весь день. По вечерам иногда я сидел в детской, где няня рассказывала мне, что моя мама давно уже умерла, но я тогда плохо все понимал, и я до сих пор хорошо не знаю, кто моя родная мать, так как в семье это от меня скрывали, но я про это и не спрашивал. Иногда отец звал меня и тихо говорил мне, что я сирота, но я почему-то сильно смущался и избегал таких разговоров; отец это, кажется, замечал и тоже ничего про это мне не говорил. Потом настроение в семье стало какое-то натянутое, все говорили, что будет какая-то «Революция», говорили про какую-то войну с немцами; отца в это время не было. Я ярко помню, как однажды утром отец приехал на лошади в военном обмундировании. Мне это очень понравилось, я целый день бегал, очень был веселый, но отец позвал меня, посадил на колени и начал говорить, что он уезжает на войну и, может быть, больше не вернется; я начал просить его, чтобы он взял на войну и меня, но он сказал, что я еще очень глуп, после этого он сказал, чтобы я никогда его не забывал и молился за него Богу. Отец опять сел на лошадь и уехал; все плакали, но я очень радовался, потому что папа сказал, что я скоро буду такой же военный, как и он, и тоже пойду на войну. Но после мне стало скучно и я втихомолку плакал.
После мы переехали в город Сумы. Я стал учиться в гимназии в первом классе; отец приезжал в отпуск один раз и опять уехал. Отец мною очень гордился, но я этого почти не замечал, я думал только одно: скорее кончить учиться и поехать на войну. Мать мне часто говорила, что скоро будем жить очень бедно, что папу могут убить и тогда некому будет работать, но я на это не обращал внимания.
Однажды я шел из школы и увидел, что по улицам идет целая масса рабочих с флагами и во все горло что-то распевает. Я пошел за ними посмотреть, куда они идут, но вспомнил, что дома меня ждут обедать. Я скорее пошел домой. Дома меня спросили, где я был, я рассказал все, что видел. Мне за это сильно влетело и сказали, чтобы я больше не проделывал таких штук.
В школе перестали учить Закон Божий, и я перестал ходить в нее. Отец вдруг приехал весь грязный и одет в мужицкое белье. Он мне объяснил, что в городе большевики и что с ними нельзя разговаривать, что они хамы и воры. В городе стали все время ходить вооруженные люди, отец стал скрывать свое происхождение, и я видел, что утром он надевал маленький револьвер за пояс; все время у нас были обыски и грозили нас убить, если мы не скажем, что у нас скрывается офицер. Мы, конечно, все молчали, и даже сестра, которая в то время была очень маленькая, говорила, что наш отец сапожник.
Однажды утром я просыпаюсь и слышу, что бухают далеко орудия. Отец очень обрадовался, я тоже поддался настроению всей семьи и обрадовался. Большевики стали, наоборот, волноваться; тогда я ясно понял, что они нам враги. Вдруг утром в городе послышались крики, выстрелы и стоны. Я выскочил на улицу и вижу, что по городу скачут всадники в погонах; в окна стали прыгать комиссары; наш квартирант, тоже полуголый, кинулся в окно, но его убили из винтовки; потом они уехали, и в город вступили большевики.
Я жил в семнадцатом году в Петрограде. Мне тогда было 9 лет. Я жил с моими родителями на Петроградской стороне. Дни революции я помню плохо. Меня никуда из дому не выпускали. Я помню, что ходили процессии с флагами, пели песни и т. д.
