Когда началась революция, я учился в Петрограде в Михайловском подготовительном училище для дочерей и сыновей артиллеристов. Я тогда лежал в лазарете и видал движение по улицам. Ездили автомобили, выбрасывая прокламации. Ездили на автомобилях кучи вооруженных солдат. Обстреливали против нас здание. Все это мне смутно помнится. Потом мама приехала и взяла меня. Мы уехали в Финляндию.
Пожив там некоторое время, мать решила ехать в Новочеркасск, как этого хотел отец, бывший на фронте.
Когда подъезжали к Новочеркасску, то стали появляться белый хлеб, молоко, яйца и пр<очие> продукты. Все было дешево. Приехали в Нов<очеркасск>; жизнь спокойная, дешевая. Прожили 1–2 месяца. Получили от отца приглашение ехать в Рени на румын<ской> границе. Он командовал 8-й Донской батареей. Поехали. Ехать было неважно. Под конец путешествия на ст<анции> Знаменка мать выхлопотала место в санитарном поезде. По дороге, в Бендерах и других станциях, была масса черешен, вишен, очень дешевых, и вообще было много продуктов, а еще больше товарищей. Мать даже опасалась, что в батарее у отца неладно, так как товарищи позволяли себе вольности.
Приехали в Рени. Едва нашли отца. Мы его не предупредили, и он ничего не знал. Слякость была страшная. Отец обрадовался страшно. Мама сразу успокоилась, увидав, что все офицеры в погонах и полное повиновение царит в батарее. Хотя я ни разу не слыхал, чтобы мой отец был когда-нибудь жесток. Батарея стояла в то время на отдыхе. Но все же два орудия были установлены для стрельбы по аэропланам, которые появлялись каждый день. Один раз даже бомбу сбросили около базара, во двор, из которого на днях вывезли склад снарядов. На меня впечатления это событие не произвело, только боялся за отца, который был в это время в городе, где был порядочный переполох.
Потом из Рени батарея перешла в местечко Чишмикиой. Это была какая-то дыра. Между гор. На припеке. Жара страшная. Но мне все это было ничего. Катался верхом. Ездил на батарею, стоявшую в нескольких верстах, тоже выставленную для аэропланов, которые сюда и не залетали. Вскоре мы уехали в Новочеркасск, где я поступил в Донской пансион. Приехал отец со всей батареей, которая шла в полном порядке. Хотя везде в полках офицеры и поснимали погоны и даже были устранены от власти полковыми комитетами, о которых в 8-й батарее не было и слуху. Батарея стала в Грушевке. Стали подходить Красная армия и отряды Голубова, с которым отец был знаком по корпусу и училищу (Михайловскому). Отец приказал поснимать с орудий и спрятать или выкинуть, сейчас не помню, что было и исполнено казаками, которые большею частью разъехались по станицам. Часть их была из Грушевской станицы.
Какого числа Голубов занял Новочеркасск, не помню, но помню, что это было вечером, часов в 5. Боя почти не было. На следующий день отец поехал к Голубову, который дал ему удостоверение. После чего красноармейцы его не трогали. Вышел приказ собраться всем офицерам в <нрзб.> здание. Считали это ловушкой, и идти туда было идти на верную смерть. Мать волновалась. Отец успокаивал, я ревел. Но все же отец пошел. Пришел через часа 2–3, за которые мать значительно поседела и похудела. Оказывается, Голубов спас всех пришедших офицеров. Ворвался с казаками, поругался с Подтелковым и сказал, что бойню устраивать не позволит. В эти дни все же много порасстреляли.
Дальнейшие события я не помню. Новочеркасск еще раз переходил из рук в руки. Дальше помню, когда Новочеркасск был в руках большевиков. С нашего чердака было хорошо видно, как обстреливали Кревянку. Наступило 23 апреля. Мои именины и памятный Дону день. Часа в 2 ночи началась перестрелка. Утром был взят Новочеркасск. День был солнечный, веселый. На душе было светло и радостно. У меня за всю жизнь было только один раз на душе так хорошо и радостно. Вскоре приехал отец. Страшные минуты переживали, когда опять чуть-чуть Новочеркасск не пал. Потом я поступил в корпус. Несколько раз корпус собирался эвакуироваться.
И наступил декабрь <19>19-го года. По Ермаковской улице тянулись беспрерывные обозы. Корпус со дня на день ожидал выступления. Погода мрачная, и грязь по колено. На душе, как в гробу, тоскливо. 21 декабря день моего рождения. Я утром, попрощавшись с отцом и матерью, пошел в корпус; там объявили, что кто хочет отступать с корпусом, тот пусть придет к 5–6 часам, и корпус пойдет пешком на Старочеркасск.
Когда я подходил домой, то встретил знакомого офицера, который сказал, что если я хочу отступать, то чтобы пришел на вокзал, он и отец будут там. Мать заволновалась. Ты простужен. Куда ты пойдешь, проч<ее>, в общем оставила дома. И я остался без особого сопротивления, чего не могу себе простить до этих пор. В тот день я отца видал последний раз. После этого я ничего о нем не слыхал. В общем, пропал без известия.
Мы переехали на другую квартиру. Большая часть вещей осталась. В ночь на 25-е вошли красные.
