После этого жить стало тревожно и тяжело. Каждый день можно было ждать обысков и ареста. Наконец отец бежал, и я остался один с матерью. Мать служила машинисткой, а я работал дома и вместе с тем учился. Учился. Смешно сказать! Разве можно было учиться в той обстановке! Ездил я каждый день на 15 номере к Девичьему полю. Наше училище соединили с женской гимназией, преподаватели не являлись на уроки, и все наши занятия заключались в беганье по двору и ухаживании за девчонками. В двенадцать часов я возвращался домой и должен был готовить обед для матери, приходившей со службы в 6 часов. Денег у нас было мало, дороговизна была ужасная, да и покупать-то было нечего. И вот я с 12 часов часа три ходил по городу в надежде купить чего-нибудь. Иногда удавалось купить картофеля, а иногда ничего. Мучительные вечера были, когда мать, придя со службы, не могла ничего перекусить. Тяжело было видеть слезы и мученья ее, и мучило бессилие. В такие вечера накипала злоба в груди и хотелось отплатить сторицею всем, заварившим революцию и разрушившим Россию.
В 1919 году пришлось и нам бежать из Москвы. Большевики узнали фамилии бежавших офицеров, в частности и моего отца. Мать устроили на службу в Киеве, и мы уехали туда. В то время Киев, только что занятый большевиками, не успел принять вид советского города. Всего было много, все было дешево. Жить было довольно легко, тем более что была надежда избавиться от большевиков. Где-то на юге боролась Добровольческая армия, все ближе подходя к Киеву. Взяли Полтаву, Харьков. Большевики начали беспокоиться. Приехал Троцкий, делал смотры, говорил речи. Тогда я впервые увидел его. Помню я бунт и разоружение девятого полка. Когда на смотру Троцкий поздоровался с ним, полк не ответил, а ночью ушел за город и занял позицию. Против него послали матросов и латышей. Два дня шла пальба, наконец полк разогнали. После этого опять начались обыски и аресты. Уже слышны были далекие выстрелы; пороховой склад за сорок верст от Киева взорвали. Добровольцы были близко. Наконец стали бить по городу. Страшная была эта ночь. Большевики бежали еще вечером, бежали в беспорядке. К 10 часам в городе их уже не было и только шайки человек до десяти ходили и грабили жителей. Ночью начали обстреливать город с двух сторон. Всю ночь мы не спали, прислушиваясь к разрывам снарядов. В семь часов стрельба стихла, только изредка раздавались одиночные выстрелы, да где-то в отдалении трещали пулеметы. В 9 часов в город вошел Петлюра, а в 11 – добровольцы. Что за радость была, когда вместо красных тряпок увидели трехцветный значок. Солдат засыпали цветами, целый день гремела музыка. Но и здесь не обошлось без ссоры. Петлюра хотел повесить свой флаг вместо русского. Взялись за оружие и его выгнали.
Вскоре добровольцы начали осматривать ЧК, которых было три. Самая ужасная была на Садовой улице. В парке нашли яму, в которой лежало 105 трупов, расстрелянных в последнюю ночь. Трупы уже разлагались, и целый район был заражен ужасным запахом. Каждый день провозили по улице по 40 гробов, просмоленных, но распространявших отвратительный запах. В анатомическом музее лежало несколько трупов со следами всевозможных зверств и насилий. В здание ЧК первое время пускали, и можно было видеть комнату с полом, на четверть покрытым густой кровью, стенами, забрызганными ею. Кое-где на стенах висели куски мозга, в крови плавали части тела.
Добровольцы продвигались вперед; жизнь в Киеве вошла в свою колею, и все успокоились. Мать нигде не служила, и денег у нас оставалось немного. Мы справлялись об отце, но пока не знали, где он. Наконец вечером неожиданно он приехал. Через неделю мы оставили Киев и отправились в Ростов. Большевики были далеко. Добровольцы взяли Орел; казалось, скоро конец, но вдруг все начало рушиться. Добровольцы отступали, сдали Киев, Харьков, подошли к Ростову. Пришлось бежать из Ростова. Остановились в Екатеринодаре. Но белые все отступали, отступали. Казаки изменили, фронт был открыт. Мы откатились в Новороссийск и за границу. Злоба на большевиков прошла, но еще сильнейшая злоба накипала на наших милых союзников, и чехов, и поляков.
Я поступил в Сумской корпус уже после революции. Я еще не понимал ничего и старался узнать, кто сверг императора, казавшегося мне чуть ли не Богом. Помню, как в начале учебного года все кадеты нашего класса почти ничего не понимали в том перевороте и кричали: «Свобода, равенство и братство». Все в корпусе как будто пошло по-старому. Мы проводили время в играх и гимнастике, играя в оловянные солдатики, и проводили остальное время на уроках. Иногда по воскресеньям мы устраивали представления: выворачивали наизнанку наши вседневные мундиры, доска служила нам в одно и то же время и стеной комнаты, и чем-то вроде окна; мы были поощряемы тем, что нас всегда слушали, как кадеты, так и воспитатели, забавляя их комическими сценками вроде «пчелка, дай меду».
