Помню хорошо первые дни революции. У всех на груди красовался красный бант, эмблема Свободы. Мы, мальчишки, также не отставали от старших и с особенным рвением пели революционные песни. Было очень весело ходить по улицам с красными флагами. Казалось, что теперь будет не жизнь, а рай. «Свобода! Свобода!» – это слово было у всех на устах. Но дальнейшее показало не то; первый пыл прошел. Наступили теперь кровавые дни и ночи «великой бескровной». По квартирам стали шарить озверевшие матросы и с ними другие подозрительные личности и под предлогом «есть оружие» крали ценные вещи, а военных забирали и расстреливали за городом на Малаховом кургане, на улице или же прямо в квартире. К нам в квартиру не раз врывались матросы, «ища оружия и офицеров», но, к счастью, ни того ни другого не находили. Муж моей сестры, он был в то время мичманом, имел мандат, данный ему матросами, поэтому его не трогали. Около парадной двери был маленький сарай, туда мы прятали знакомых офицеров, и, Бог миловал, ни одного из них не поймали.
В это время отец был в станице Петропавловской. Резня офицеров происходила также на военных судах, особенно прославился «Алмаз». Мертвых офицеров вывозили на катерах в море, привязывали балласт на шею и бросали в море. Когда начались бури, трупы выбрасывало, многие опознавали своих близких. Особенно много трупов было выброшено на Приморском бульваре. Матросы зверели и мучали жестоко последних офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела. Привели трех офицеров, по всей вероятности мичманов. Одного из них убили наповал, другому какой-то матрос выстрелил в лицо, и этот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и бил прикладом в живот, изредка коля в живот. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умрет.
Наконец, наступил конец этой бойни, вступили и <расправились?> с ними антибольшевистские войска. Мы вздохнули легко. Я не помню, как долго были у нас эти войска, но помню их эвакуацию. Большевики наступали быстро и уже подходили к Севастополю, когда началась эвакуация; местные большевики начали действовать. Повсюду расклеивались прокламации. Скоро погрузка войск кончилась и вступили большевики.
Цены на все продукты поднялись; за хлебом, который давался по карточкам, приходилось стоять с 2 часов дня до следующего утра. Да и давали какой хлеб, настоящие отруби. Было очень трудно жить. Через дорогу от нас находилась чрезвычайка. Перед уходом боль<шевиков> ночью мы слышали глухие выстрелы, но не обратили внимания. Наутро большевики выступили из города, несколько часов не было никакой власти. Но затем высадились добровольцы. Я пошел поглядеть в подвал чрезвычайки, и то, что я там увидел, заставило меня выскочить обратно. Весь пол был залит кровью, на котором лежало несколько трупов. У одного из них, как я заметил, лицо представляло решето. Теперь я понял те таинственные выстрелы, слышавшиеся ночью.
При добровольцах нам жилось довольно сносно. Муж моей младшей сестры служил в армии, но был в тылу. Но постепенно положение стало ухудшаться. Первое время правление добровольцев население хвалило, но потом это отношение стало изменяться к худшему. Я не знаю, как поступали офицеры, избивая извозчиков, торговцев, но думаю, что плохо. Я сам был свидетелем сцены, разыгравшейся на улице. Одна из них была такая. Какой-то офицер, совершенно пьяный, гнался за извозчиком, ругая матерными словами, крича: «Я тебя зарублю». Хорошо, что тогда шел какой-то офицер из комендантского управления и забрал его в комендантское. Другой раз несколько офицеров били извозчика за отказ везти их, пока они не заплатят ему деньги. Не знаю, как будет относиться к этому население, любить эти сцены? Я думаю, что нет.
Летом 1920 года я поступил в штаб командующего флотом рассыльным. Это время было одно из самых трудных, которое мне приходилось переживать. Из штаба к концу лета я уехал в эту школу, которая недавно образовалась в окрестностях Севастополя, а именно в Балаклаве. В 1920 году мы узнали, что большевики прорвались за Перекоп и будет эвакуация. Спустя некоторое время мы уехали в Турцию, где и находимся до сих пор.
Революция застала меня во II Кадетском корпусе. Мне было тогда 10 лет.
Этот памятный для всех русских день, день падения правительственной государственной жизни России; день, с которого Россия начала совершать свое длинное и кровавое путешествие по наклонной плоскости под руководством жидов и их ставленников, – как будто смеялся над всем происходящим вокруг него, выдался яркий, морозный и веселый.
Но не так думали тогда даже самые лучшие люди. Почти вся русская интеллигенция думала и верила, что с этого дня Россия вступит на путь всеобщего равенства, братства и власти народа. Но на самом деле вышло не так; заря 28 февраля 1917 года была кровавой зарей еще более кровавого дня.
