В корпусе обыкновенная жизнь была нарушена, никто не был спокоен. Говорили о том, что надо будет надеть красные бантики, о том, что придется приносить присягу Временному правительству. Не знаю, как на кого, но на меня этот день и все эти толки произвели какое-то удручающее, тяжелое впечатление. И действительно с этого дня на меня и на всю семью мою посыпались, как шишки на Макара, несчастья, которые постепенно привели к полнейшему разорению и, наконец, к эвакуации из России.
Вскоре после этого корпус должен был переезжать в К***, куда я последовать не мог. Окончив 1-й класс, я поехал в имение в П*** губернии, где и провел все лето. В деревне все было спокойно: крестьяне, облагодетельствованные в течение долгого времени дедушкой и всеми его предками, продолжали так же снимать шапки и называть почтительно «барином» всех тех, кого они привыкли так называть со своего детства. И всю весну и лето 1917 года деревня была спокойна. Но с осени и в деревню начала проникать усиленная пропаганда крайних партий, которые играли на слабой и больной струнке крестьян. Этой больной стрункой крестьян была земля, которую щедро обещали крестьянам какие-то люди в затасканных пиджачках с большими красными бантами на груди. И так преуспели эти таинственные личности подготовить удобную почву для засевания семян зла, что к августу начались многочисленные грабежи и разгромы помещичьих усадеб. Скоро и до нас дошла очередь, и я с матерью и братом должен был покинуть родовое гнездо и отправиться на юг, где, как говорили, было спокойнее, да к тому же было необходимо учиться.
Осенью я перевелся в Полтавский кадетский корпус, где пробыл полтора года. Что творилось в это время в окружающем мире, я не имел никакого представления. Корпус жил своей собственной замкнутой жизнью. Перед Рождеством 1918 года числа 12 декабря, поздно вечером, пришли какие-то петлюровские офицеры и потребовали, чтобы корпус в 24 часа был распущен, а у кого не было родных, те должны были занимать помещение 4-й роты.
И вот, имея 10 рублей в кармане, я с братом и другими кадетами на следующий день с корзинками за плечами двинулись в дорогу. Мне путь предстоял на Ромадан, где должна была быть пересадка в небольшой город Р. Железнодорожное сообщение было тогда в таком состоянии, что никто не мог сказать наверно, через сколько времени мы должны были прибыть на место назначения.
В 10 часов вечера я сел на поезд, который, как ни удивительно, прибыл в Ромадан через 12 часов. Но здесь нас ожидала большая неприятность: линия пути была прервана, и даже начальник станции не знал, через сколько времени можно будет пустить поезд. Положение становилось почти трагическим – в кармане оставалось каких-нибудь три рубля, да и те мы сейчас же проели, так как были страшно голодны. Так мы просидели в Ромадане трое суток, и за это время я съел всего 1/4 французской булки. Голод в полном смысле этого слова начинал мучить меня. Наконец, под конец 3-го дня, подали какой-то поезд. Я бросился к начальнику станции узнать о том, куда пойдет этот поезд. Ответ был благоприятный – поезд шел на Р. Мы сели в товарный вагон, где уже до нас разместилось человек 20 солдат, возвращавшихся с фронта (общество не особенно приятное). Эти люди, грязные, оборванные, обросшие волосами, смотрели на нас зверями. Все кадеты были в погонах…[156]
Когда в России с 1917 года случился переворот и события с ужасающей быстротой следовали одно за другим, я был в N-ском кадетском корпусе. Весть об отречении императора от престола была принята нами с недоумением. Ни я, ни мои сверстники еще не смыслили и, конечно, не могли хотя бы отчасти понять обстановку и вникнуть в события. Но все мы любили государя, и, когда читался его манифест в церкви перед всеми, многие плакали. Но сейчас же началось усердное вдалбывание в наши головы, что после отречения императора настанет рай на земле. Был у нас преподаватель русского языка, и он же был в нашем классе и воспитатель. Так что нам пришлось больше всего наслушаться его слащавых речей о свободе, о какой-то заре, взошедшей над русским народом. Много, много говорил он нам. Но, кажется, к счастью, его слова никому не заронили в душу сомнений. Он сам своими привычками, характером не был воплощением той идеи, которую так усердно проповедовал. Когда давали присягу Временному правительству, то многие исполняли это просто как отбывание номера. Прежней искренности в приношении присяги при поступлении в корпус, конечно, не было.
