Так прошло около двух месяцев. Как вдруг опять послышались слухи, будто бы большевики усиливаются, и в самом деле, недели через две деникинцы стали эвакуироваться в Херсон. И мы решили ехать тоже туда, к родным, а папа на новое место службы в Одессу. Ехали в Херсон мы очень долго при пятидесятиградусном морозе. Приехав ночью, наняли бричку и поехали к родным. Прожив в Херсоне две недели, поехали в уездный город Алешки, который находился в 18 верстах от Херсона. На берегу рек Днепра и Конки. Там жила моя тетка, земский врач, к которой мы и ехали. Ехали по замерзшему Днепру на санях. Был сильный мороз, и мы порядочно-таки перемерзли.
Приехав на квартиру тетки, мы обогрелись. Здесь мы познакомились с бывшим товарищем прокурора. В Алешках мы прожили два года. В самом начале нашего пребывания там было очень хорошо; конечно, скучно без отца, от которого мы не имели никаких сведений. В начале июня пришли сюда опять белогвардейцы. Они никак не могли пробраться в Херсон, а от взятия его зависел весь успех дела. За городом установили батареи, и когда из Херсона подплывали вооруженные пушками и пулеметами большевистские пароходы, то эта батарея по ним стреляла. Один месяц Алешки 17 раз переходили из рук в руки. Тогда мы уходили за два километра к нашим знакомым в виноградный питомник, но и туда долетали большевистские снаряды. Так мы этот весь месяц ходили – то в город, то за город. А вечером, бывало, ляжешь между виноградом, подмостишь под бок пальто и спишь до тех пор, пока не услышишь над собой свист снаряда и не вскочишь, как ошалелый; а снаряд уже пролетел и, вырыв кусты винограда, упал, вырыв большую яму. Мы сейчас бежим и подбираем еще горячие осколки. Но скоро ряды белогвардейцев опустели от чересчур частых стычек, и им пришлось отступить в Крым. Помню, как мама, узнав от одного солдата, что в одной батарее находится наш знакомый офицер, бывший раньше судейским, взяла меня с собой, и мы пошли туда. Помню, меня больше всего поразили орудия, расставленные в порядке и покрытые чехлами. После ухода белых войск мы узнали, что один человек ищет пассажиров, чтобы ехать в Варну. Мы согласились поехать и для этого отправились в Херсон. Хозяин этого судна ехал в Варну, а сказали чекистам, что едем в Севастополь.
Перетерпев в пути много бурь, мы приехали в Варну и увидели папу. Через несколько месяцев после моего выздоровления от сыпного тифа поехали в Софию.
Наступила революция. Солдаты тысячами ехали с фронта домой увидать жену и детей после долгой разлуки. Воевать было незачем. Я был в это время в Киеве и учился в 8-й гимназии. Занятия были неаккуратны. Преподаватели часто не приходили. Власти менялись чуть ли не каждый день: то петлюровцы, то матросы, то гетманцы, то большевики и т. д. В городе были грабежи и пожары. Занятия часто прерывались, пока какая-нибудь власть не укреплялась. Большевики победили и укрепились в городе, и пошли расстрелы и убийства. Год кончался; переводили в следующие классы буквально всех, несмотря на плохие баллы. Разошлись красные варвары; залили кровью одежду, руки и душу; убивали ни за что ни про что невинных людей; надругались над верой. Большевики в храмы Божьи вторгались, убивали священников, вынимали мощи и разбрасывали по церкви, ругались по-большевистски, смеялись, но Бог терпел и терпел.
Спустя некоторое время гимназия закрылась, и наша семья уехала в Херсонскую губернию, где я и пережил морально ужас революции и голода. В 1921 году осенью большевики брали разверстку, то есть налог. Хлеб у крестьян забирали почти весь, оставляли очень мало, примерно в среднюю семью душ в 5 – 10 пудов пшеницы. Хлеб был очень дешевый, они отдавали почти даром, лишь бы не отдавать коммунистам. Мы приобрели порядочно пшеницы, которая нам впоследствии спасла жизнь. Голод начался; но хлеба было много на базаре, а люди голодали, в особенности рабочие и бедные крестьяне, которые не умели запастись. Голод есть не отсутствие хлеба, а безработица. Хотя деньги были дешевые, но заработать негде. Продавали вещи, но ненадолго; все вышло, продавать нечего, а люди пухнут и умирают. Были случаи даже людоедства, которые тяжело вспоминаются мне. Люди умирали массами, целыми семьями, их не хоронили и бросали на кладбище на съедение собакам. Я очевидец, и это правда.
Потом мы уехали за границу в Варну, и я поступил в гимназию. Еще много писал бы, но время нет и т. д.
