Потом дни потекли однообразно. Когда все успокоилось, я опять стала ходить в класс. Но то были не такие занятия, как раньше. Было только 2 или один урок, затем всех собирали в общий гимназический зал, приходил какой-то мужчина со скрипкой, и вот, под скрипку, мы разучивали разные революционные песни. Нам, детям, нравилась такая перемена в гимназической жизни; ведь были глупые, не понимали всего! Затем стали выбирать представителей от всех классов, начиная с первого. Так приказали высшие советские власти. Представители должны были присутствовать на педагогических советах и разных собраниях. И меня, 10-летнюю мартышку, выбрали представительницей моего класса. Я очень гордилась тем, что я буду присутствовать на заседаниях взрослых. Но много ли я понимала, что говорилось в совете? Сидела на кресле и болтала ногами, так как они еще не доставали до пола. Педагоги, смотря на меня, улыбались и гладили по голове.
Весною товарищи прислали в нашу гимназию бумагу, чтобы детей развивали не только умственно, но и физически. И вот в гимназическом саду начали гимназистки сами вскапывать грядки, затем сажать разные овощи, цветы и так далее. О занятиях не было и помина. Время было занято работами в саду, разучиванием песен к большевистским праздникам. На последних нам, маленьким гимназисткам, не очень-то нравилось присутствовать, потому что нас строили по 4 человека в ряды, давали каждой красный флажок и, идя по улицам процессиями, мы должны были петь песни. Приходилось останавливаться на городских площадях, так как говорили речи. Это было для нас ужасно, стоять на улицах под солнышком и слушать непонятные для нас речи.
После таких хождений нас вели в гимназию, где нас поили чаем, <кормили> бутербродами из колбасы, которая была из конины. Мы эту колбасу боялись есть, так как слыхали, что она сделана из мяса больной сапом лошади, а те, кто пробовали, очень долго плевались, другие же их изводили тем, что они осквернились, съев конину. Глупенькие, не знали, что придется есть не только лошадей, но и кошек и собак!
В 1918 году начался голод. Хлеб достать было очень трудно. Появились какие-то карточки, которые разделялись по категориям, и смотря какая категория, такое количество хлеба выдавалось. Буржуям (желтая карточка) не выдавалось ничего. А пролетариату доставалось хлеба очень мало, по 1/8 фунта на человека. Вот и наешься! Остальные продукты достать было почти невозможно; если и доставали, то за большие деньги.
Плохое время досталось на долю нашей семьи. Нас выгнали из собственного дома, как жену белогвардейского офицера. Поместили нас в комнатки-клетушки, но что было делать, как не молчать, иначе грозила чрезвычайка. Бедная мама должна была поступить на службу в какую-то советскую столовую, чтобы поддержать семью в 5 человек. О папе и братьях не было никаких известий. Терпели мы и голод, и холод, и все ужасное. Бывало, прибежишь из гимназии, схватишь соленый огурец без хлеба, съешь и начинаешь дрожать на сундуке, укутавшись в шубу. Согреешься немного, нужно было бежать за мамой, у которой от недостатка питания было такое малокровие, что она сама не могла ходить, приходилось ее вести. О теплой квартире нечего было и думать. Приходилось ходить в лес в 14 верстах от города. Слабая, изнуренная, тащишься туда, наберешь немного дров, выйдешь из лесу, встретится какой-нибудь комиссар и все это отбирает. Домой приходишь совсем разбитая, а есть нечего. Ляжешь на кровать, отдохнешь немного, ну бабушка где-то достанет немного хлеба, покормит.
Появилась вскоре Добровольческая армия, которая шла освобождать несчастных, находившихся под игом большевиков. Наконец и мы освободились от этого рая. В 1919 году мы бежали из города Воронежа и в этом же году эвакуировались на о<стров> Кипр.
В 1917 году произошел переворот в России; я в это время учился в Высше-начальном училище[168]. Этот переворот стал известен нам в училище из газет. Я был тогда еще малым, но несмотря на мой возраст, меня стало интересовать это новое событие; оно интересовало меня не с политической точки зрения, сколько с того, что приближается что-то новое, небывалое, да и кроме того, мне очень хотелось побывать на позиции, о чем очень часто в то время приходилось слышать от людей, приходивших с фронта. Все это новое я ожидал с нетерпением, но эти ожидания исполнились очень скоро. К нам приехали комиссары, они взяли все должности в свои руки, людей же старой власти арестовывали и сажали их в местную тюрьму или же отправляли в другие города. Таким образом, все влиятельные лица, пользовавшиеся раньше большим общественным мнением, были посажены или же совсем высланы из города. После этого я разочаровался в новом, что так с нетерпением ожидал раньше. Это новое осталось у меня очень ясным в памяти, потому что с этого момента у меня появляются новые взгляды на окружающую среду. Я стал прислушиваться к разговорам еще с большим интересом, чем раньше, но со всем этим старался разобраться самостоятельно, а не следовать за всеми, как это было раньше.
