Путешествие было тяжелое; кроме того, что мы ехали по железной дороге, нам приходилось ехать в телеге или просто идти пешком. Помню, как, добравшись до Украины и увидев белый хлеб, мы с жадностью накинулись на него. После петроградского хлеба с половой[166], отрубями и даже с опилками, белый хлеб нам показался слаще пирожного. Наконец, перетерпев столько невзгод и лишений, мы добрались до Тирасполя. И вот в декабре месяце 1919 года я должен был покинуть Россию, перейти по льду Днестр и попасть на бессарабскую территорию, которая была тогда уже оккупирована румынами. Мы ждали наступления ночи, чтобы под ее прикрытием перейти Днестр. Ночь наступила тихая, морозная. Снег скрипел под ногами и, как будто усыпанный драгоценными камнями, переливался всеми цветами радуги. Днестр, скованный ледяным покровом, блестел как зеркало, отражая в себе слабый лунный свет. Перекрестившись, мы стали с большой осторожностью переходить границу. Румын мы не боялись, они беженцам ничего не делали, но мы боялись красных, которые могли нас заметить и открыть по нам огонь. Мы прибавили шагу и через несколько минут, взволнованные и с сильно бьющимися сердцами, стояли на бессарабской земле.
Два года я пробыл в Румынии, покамест не попал в Болгарию, где поступил в сельскохозяйственное училище. Прожив 2 года в сельскохозяйственном училище, я был переведен по болезни в Шуменскую гимназию. И теперь, когда устроился, я часто вспоминаю, сколько я пережил, покамест не вошел в тихую пристань. Как правильно выразился наш родной поэт[167]: «Как мало прожито, как много пережито».
В 1917 году я училась в Одесском институте; была я в 7 классе. Наш институт стоял на окраине города, это большое просторное двухэтажное здание с двумя большими садами. Жили мы мирно и спокойно, вплоть до начала большевизма. Сразу, как появились «товарищи», начались всякие притеснения. Первый этаж заняли «безработные»; детей солдат и всех нижних чинов определили к нам и так стиснули, что поневоле приходилось роптать. Безработные заплевали и загрязнили институт, на учение смотрели сквозь пальцы. Нас называли буржуями, генеральскими отродьями, но трогать не трогали; в таком положении мы прожили целый год. На следующий год жить стало труднее и гораздо опаснее, и вот (какое правительство, я сейчас не помню) решили институт и кадет вывезти из Одессы на пароходе куда-нибудь в более безопасное место.
Нам это объявила начальница института после утренней молитвы. Боже, какая поднялась паника, тем более что надо было сейчас же собираться, потому что в 2 часа дня уже посадка на пароход. Я сейчас же вспомнила, а как же мама? Как она останется одна; у меня болезненно сжалось сердце; хотелось плакать, но слез не было, и только какой-то сухой твердый комок стоял в горле. Через несколько времени пришла мама, благословила меня и сказала, что я должна ехать с институтом, потому что она сама не знает, как проживет, а я ей совсем свяжу руки. Маме надо было уже уходить, так как нас уже ставили в пары. Наскоро перекрестив и поцеловав меня, мама направилась к выходу, и тут-то я заметила, что у ней на глазах блестели слезы; я бросилась к ней и начала тоже плакать и просить, чтобы она взяла меня домой, никаких доводов я не понимала, и одна только жгучая мысль вертелась у меня в голове – вернуться домой. Наконец, меня оторвали и увели. Нас построили в пары, каждой девочке дали нести свой тюк с постелью; идти до порта было очень далеко, был март месяц и очень жаркий, а мы, несчастные, все были в зимних пальто и шапках; было жарко невыносимо, а вдобавок эти еще тяжелые тюки. Наконец, с Божьей помощью, мы кое-как доползли до порта; у пристани стоял большой океанский пароход, весь старый, в заплатах, «Кронштадт». Кадеты уже были на пароходе и теперь помогали взобраться нам. Все они были вооружены штыками, даже у маленьких висел на поясе штык, хотя он рукояткой и упирался ему в подбородок, а острием в колени. Дали нам малюсенькую кают-компанию (всех нас было 100 человек); разместили на полу, у всех вид был усталый, измученный и угнетенный; сварили нам какую-то похлебку, но никто даже к ней не притронулся. Приблизительно часов в 7 пришла к нам начальница и сказала по секрету классным дамам, что вся команда парохода, кроме капитана, отказалась нас везти. Кадеты старших классов заменили команду. Нас уже ничто не трогало, усталость взяла свое, и мы, кто как сидел и лежал, уснули.
