На другой день мы решили уехать из Москвы к себе на Дон в станицу Н<ово>ч<еркасскую>. Мы наняли подводу, сложили вещи и поехали на вокзал. По дороге мы видели вырытые окопы среди улицы. Я не мог поверить, что русские могли убивать русских, но, к несчастью, оказалось, что это так. Я сел в поезд с одним только чувством, скорее бы уехать из этого города. После нескольких часов ожидания поезд двинулся, и мы поехали. На всех почти станциях только и слышалось, что кого-нибудь обокрали или избили. Но нас Бог хранил, и мы благополучно доехали до донской границы. Там мы с удивлением увидели чисто и хорошо одетых наших казаков и офицеров. Теперь мы спокойно доехали до станции. Там мы прожили несколько месяцев довольно спокойно. Но и здесь начались те же беспорядки. Стали срывать погоны, но офицеров не трогали. Прошел слух, что близко большевики; тогда генерал N сформировал станичную дружину из реалистов, кадет, казаков и офицеров. Мой отец был помощником генерала N. Большевики узнали про дружину и послали в нашу станицу карательный отряд. Генерал N решил сдать станицу без боя. Мой отец остался с нами и переоделся в оборванный штатский костюм. Я страшно боялся за него, но Бог сохранил его. Карательный отряд еще несколько времени свирепствовал и наконец ушел, оставив маленький гарнизон. В это время разнесся слух, что Каледин застрелился. Я еще был тогда маленький, но все-таки почувствовал сильную ненависть к насильникам нашей Родины и убийцам лучших наших патриотов и людей.
2-го марта 1917 года в России произошло событие, перевернувшее весь государственный строй, царивший до этого времени: пал двуглавый орел, и воцарилась красная звезда. Утром 3-го числа товарищи моего отца, придя к нам в дом, принесли печальную новость об отречении государя императора от престола. На меня это известие произвело удручающее впечатление. Мне не верилось, что в России больше нет государя, которого я так любил и за которого, ложась спать, каждый вечер молился Богу. Но не только я переживал это, вся Россия переживала то, что переживал я.
Первые дни было страшно выйти на улицу, в глазах пестрило от красных флагов, лент, цветов, которыми были украшены груди праздношатающейся толпы. Беспорядки начались с первых же дней. Около разграбленных погребов были целые лужи вина и спирта, около которых, упав лицом прямо в грязь, валялись подозрительные типы. Начались погромы, расстрелы, насилие. Арестованных целыми группами увозили за город и расстреливали. К нам в дом постепенно начала вкрадываться нужда. Мы начали продавать вещи, сперва ненужные, старые, а потом дошло дело до драгоценностей. Помню, как тяжело нам было расставаться с фамильными бронзовыми часами, которые нужно было продать, чтобы было за что купить на завтра хлеба. Когда часов не стало, в доме воцарилось такое настроение, как будто кто-то умер. Наконец дальше жить в таком положении не стало никакой возможности. Столица осталась без хлеба. Конечно, кто был у власти, тот пользовался всеми благами жизни, но простые смертные… И вот, дойдя до высшей точки терпения, мы увидели, что в Петрограде оставаться нельзя, а надо пробираться на юг. Достав необходимые документы и собрав свои вещи, которых осталось у нас немного, мы с грустью покинули свой дом. Перед уходом я обошел все комнаты, голые стены которых произвели на меня удручающее впечатление. Но как тяжело, как жаль мне было их бросать! Ведь я знал каждый уголок, каждую стену, каждую дощечку паркета; со всем было связано какое-нибудь воспоминание. Я даже прослезился, когда посмотрел на угол, в котором я, не раз стоя, горько плакал. Но вот меня позвали, чтобы идти на вокзал. Идя по улицам столицы на пути к вокзалу, я думал: «Неужели я ее больше никогда не увижу?» И невольно отгонял от себя эту мысль. И сидя в вагоне, который уносил меня далеко на юг, я, высунувшись из окна, смотрел затуманенными от слез глазами на свой родной город, покамест он не скрылся у меня из глаз.
