В самый разгар революции я была в Петрограде. Слишком я была мала, чтобы помнить те ужасы, которые происходили в первые дни этой кровавой расправы. Тем более я не помнила, что нас, то есть детей и женщин, отправили на юг на дачу, хотя это было еще не время дачного времени. Но избежать большевистского ига нам не удалось. Благодаря малой сплоченности наших (то есть добровольческих) войск большевики проникли на юг. Несколько раз нам приходилось претерпевать ужасы ожидаемой «Варфоломеевской ночи», но нас хранил Бог, и мы более или менее счастливо выходили из этих приключений. Мой папа, удрав от большевиков, оставил нас (то есть семью) без всякой вести. Средства были на исходе, и маме надо было искать какую-нибудь работу. Меня отдали в институт, брата – в корпус, а сестру отправили к тете, так как всех нельзя было содержать на маленькое жалованье, которое получала мама. Бедная сестра так и осталась у большевиков и теперь. Из всех этих грустных воспоминаний один был светлый день, это возвращение папы после долгого скитания за границей.
Между тем большевики ползли и ползли и подошли к самой Полтаве. Нам пришлось бежать. И уже после этого отъезда мы кочевали чуть ли не по всей России. Приблизительно в 1920 году мы эвакуировались за границу из Новороссийска. Тяжело было уезжать, тем более что мы опять расставались с папой, которому нельзя было уехать. Еще ужаснее было то, что мы не знали, куда мы едем. Ходили слухи, что мы едем на Кипр, на Лемнос, и в конце концов мы высадились в Египте, в Александрии. Оттуда нас отправили в Тель-эль-Кебир – станцию, по одну сторону – через Нил, арабский оазис, по другую – за несколько верст в пустыне лагерь, обнесенный проволокой. Первое впечатление было ужасное. Но понемногу стали сживаться, устроили церковь, гимназию, театр. Невыносима была жара и ссоры, которые были всегда и всюду, каждый день, каждый час. Сталкивались на почве религии, войны и вообще за темой ходить далеко не приходилось. Скандалы также были не в диковину. Маленьким развлечением была поездка в Каир, но это было один раз.
По прошествии 8 месяцев пришел «Херсон» для желающих вернуться в Россию (в Крым). Мы сейчас же уехали. В Крыму жизнь была несладкая. И через три недели мы опять, уже все, ехали в Константинополь. Там, благодаря дяде, мы более или менее жили сносно. Я вскоре поступила в гимназию.
В 1917 году, в то время, когда Русская земля загорелась со всех концов, я, несмотря на то, что был совсем мальчиком, не мог быть безучастным ко всему происходящему вокруг меня. Не помню, высказывал ли я свои переживания кому-нибудь чистосердечно, но, во всяком случае, они были. Чтобы дать более или менее точное представление о моих переживаниях, я постараюсь разбить их на отдельные группы:
1. Невольно задаю себе вопрос: «Как я воспринял такой перелом в истории России, как революция?» Насколько помню, первое известие об отречении государя от престола ошеломило меня, маленького мальчика, как ошеломило оно почти большую часть России. Во всех проявлениях начавшаяся революция носила стихийный характер, и я, безусловно, не был исключением. Хотелось верить во что-то хорошее, потому что все ждали и верили в это хорошее; но уже в то время начиналась та борьба, которая приняла характер Великой русской смуты. Правда, это было не так заметно в то время, но возникал вопрос: «Почему люди, крича о равенстве и братстве, уже стали делить себя на «старорежимников» и «новорежимников»; и невольный страх закрадывается в душу при мысли (или, вернее, при смутном чувстве), что радостные песни и крики сменятся горькими слезами и стонами.
