Не знаю, может быть, у меня эти мысли были в то время потому, что я был сын священника, и жизнь сама определила меня в группу «старорежимников». Думая это, я все же повиновался общему влечению и, кажется, даже вторил поющим «Марсельезу». Спустя некоторое время первые признаки вражды стали проявляться еще явственнее. Уже слышно было, как рушилось громадное здание – Россия. С фронта доходили недобрые слухи. Все более и более приходилось встречать во время общего веселья задумчивые лица и приходилось слышать опасения стариков, и боязнь несчастного окончания войны. «Почему они боятся? Что происходит на фронте?» – задавал я себе вопросы. Ведь я люблю Россию своей пылкой любовью мальчика, а взрослые, неужели они ее не любят? Неужели они могут допустить, чтобы она была побеждена? И кажется, да, они допустят позор России, безжалостно подталкивая ее на Голгофу; но они подталкивают по какому-то больному чувству, которое отуманивает здравый рассудок. Помню, больно было при этой мысли, но я был мал и дать себе ответ не был в состоянии, а ответить чистосердечно и здраво на мои вопросы едва ли кто имел время и возможность. Жизнь шла своим чередом, не спрашивая желания людей, да и зачем спрашивать; они в угаре веселья, того необузданного веселья, которое сопровождает великие исторические процессы. Если в начале революции уже намечались враждебные лагери, то дальше искра вражды разгорелась в пожар. Борьба уничтожала благосостояние России, уже подорванное войной, и естественно, я, как член России, должен был чувствовать это на себе, но кроме запросов материального характера являлись моральные запросы, которые еще мучительнее были потому, что моя впечатлительная молодая душа быстро воспринимала их. Случайный разговор между старшими наводил на целый ряд размышлений и вопросов, на которые некому было ответить, а сам я не разбирался или понимал односторонне.
Как-то раз, играя возле ворот духовного училища, в котором я учился, мне пришлось слышать разговор стариков – рабочих училища. Из центра города доносились революционные песни. «Слышь, Митрич, – говорит старый сторож, – ни Бог им не даст слобожденья, ни царь и ни ерой… Царь и ерой, хоть и грешно, да куда ни шло, а вот ежели за Господа Бога так, это бесовское дело… не к добру, братцы». Не знаю почему, но эти слова так врезались мне в память, и я старался разрешить вопрос, почему дядя Андрей говорит «не к добру», а его сын Микита радостно приветствует грядущий рай? Впоследствии каждый раз, когда я вспоминал эти слова, я мысленно говорил: «Дядя, дядя Андрей, ты прав – не к добру».
Повторяю, что все это я облек в форму уже теперь, хотя и стараюсь припомнить те впечатления, которые были у меня тогда, но это удается только приблизительно.
2. Приход немцев. «Ух, тяжко, хоть бы немцы пришли, да порядок навели», – говорила, отдуваясь, толстая старуха, сидя на перроне одной из станций. Я был поражен этим; меня возмущали до глубины души эти слова, и это говорила старуха, мать, теща или жена одного из погибших на кровавых полях Польши, и это так скоро, когда еще там на фронте борются жалкие остатки великой русской армии. Больно было, и еще больнее, быть может оттого, что я не вполне понимал все происходящее и не мог выставить доводы, оправдывающие желание старухи видеть немцев, «наводящих порядок». Только ясно вырисовывалось слово «позор».
Пришли немцы. Грабежи и дележи барского имущества прекратились, но какая-то ненависть чувствовалась к этим высоким людям в железных касках. Вот этот или, может быть, тот, который стоит у ворот, заколол своим блестящим штыком моего брата, а теперь они пользуются всеми благами нашей богатой Родины и чуть не каждый день шлют посылки в Германию.
Приход петлюровцев для меня не играл роли в политическом отношении, но он удовлетворял моему национальному чувству, а именно – немцы были до некоторой степени стеснены и почему-то стали уходить.
3. Большевики. «Товарищи идут!» – слышались возгласы в толпе, собравшейся встречать новых властителей города. Вдали показался бронепоезд. Впереди, на контрольной площадке, развевался большой красный флаг. Поезд, шипя, остановился у самого вокзала. Из вагонов стали вылазить красноармейцы с винтовками в руках и пулеметными лентами вокруг плеч. Кричали «ура», говорили речи, так же точно, как кричали и говорили предшествующие владыки города. Прежние украинские вывески были заменены большевистскими, украинский герб – большой красной звездой, а сущность не изменялась, а если изменялась, то только разве в том, что раньше расстреливали по подозрению в коммунизме, а теперь – в буржуазности, или просто без всякого подозрения, из любви к «искусству».
