4. Класс во время большевиков. Хочется сказать несколько слов о классных и внеклассных занятиях по приходе большевиков. Беспорядок, внесенный в русскую жизнь революцией, не замедлил сказаться в классной жизни. Появились ученики гетманцы, петлюровцы, большевики, беспартийные и т. д. Все эти «подразделения» имели своих вожаков и в своих спорах были так непримиримы, что, казалось, от решения вопросов зависит существование мира. Возник совет учеников, который подвергал обсуждению вопросы, о которых вряд ли имел достаточное понятие. Наши наставники, которые раньше были иногда даже излишне строги, не находили в себе гражданского мужества разъяснить нам наши ошибки, а зачастую доходили до низости восхвалять нашу глупость и подстраиваться под настроение «молодых деятелей».
Ученики все реже и реже стали посещать классы и в конце концов стали искать развлечения в «более веселых заведениях». Все вопросы, возникавшие в ученической среде, сводились к политике, волновали наши молодые умы и заставляли искать разрешения вопросов где-нибудь на стороне; но разъяснения какого-нибудь услужливого большевистского агитатора мало удовлетворяли, ввиду расхождения слов с действительностью.
Совет раб<очих>, солд<атских> и крест<ьянских> депутатов постановил занять помещение нашей семинарии под курсы красных офицеров, а нашу семинарскую церковь, как более подходящее помещение, перестроить в кинематограф. Наша святыня, где мы изредка искренне молились (ну хотя бы перед тем, как идти отвечать латинский или греческий), превращалась в дом развлечения разгульного люда. Это обстоятельство заставило нас быть в некоторой оппозиции к большевикам и их учению. В довершение всего этого из домов приходили нерадостные вести: у одного арестовали отца, у другого – брата, и он где-то исчез, а у третьего был утоплен отец и брат в Донце, связанный с приходским дьяконом и псаломщиком. Вся эта обстановка создавала условия, при которых классные занятия были невозможны, и глубоко неправ тот, кто осуждает учащихся в содействии упадку образования в России.
Наряду с этим на каждом перекрестке встречаешь плакаты, провозглашающие «Свободу, равенство и братство», но злой иронией звучали эти слова, и я невольно задавал себе вопрос: «Где же выход?»
Забытые слухи об армии Корнилова стали опять шепотом передаваться из уст в уста. Добровольческая армия настолько уже тревожила большевиков, что они, при всей своей способности молчать в таких случаях, начали изменять своим правилам. Из населения у одних при слове «белые» срывались ругательства, а у других – скрытая горячая молитва о скорейшем их приходе. Все это оставляло в душе какой-то осадок; было больно и хотелось кричать: «Спасите».
5. Я доброволец. Наконец пришли добровольцы. Все мои товарищи поступили в Добровольческую армию. Казалось, что вот теперь, после последнего усилия, окончатся нестерпимые душевные страдания, и тогда заживет Россия старой жизнью, потому что план нового «архитектора» очень глуп и не обдуман. Казалось, что те, которые находятся за рубежом фронта, неистово вопят об освобождении. Россия зовет; я слышал ее призывный голос и повиновался ему со счастливой улыбкой, взял в свои слабые руки винтовку. С радостным лицом шли мы, добровольцы, в бой, провожаемые нашими родными, и трижды проклят тот, кто не сумел оценить нашей любви. Кто не сумел поступиться своими предрассудками ради величия России!
Голодные, измученные, мы вынуждены были добывать себе одежду и пищу, зачастую прибегая к насилию, а там, в тылу, толстые бары весело проводили время, забыв о том, что их веселье построено на костях мальчишек-гимназистов. Обещая освобождение освобожденному населению, мы, ничем не отличаясь от большевиков, грабили его. И армия мальчиков стала отступать, обагряя грязные дороги и широкие поля своей чистой кровью. Видя невыгодность продолжать борьбу против наступающих, люди, для которых война была способом обогащения и бесстыдством старых «перелетов», стали переходить в лагерь большевиков. С грустью прощались мы с родными гнездами, посылая последний привет всем близким нашему сердцу людям. Быстро таяла молодая армия от холода, голода и болезней. Казалось, все потеряно; и невольно приходилось упрекать судьбу за то, что она хранила в боях. Обрываю, нет времени.
