Эвакуация сопровождалась кошмарными картинами. Не хотелось уезжать куда-то, неизвестно зачем; удастся ли вернуться когда-нибудь? Такие мысли бродили у каждого из нас. Но одна та мысль, что, оставшись на берегу, попадешь врагу в руки, который будет над тобой смеяться и на твоих глазах топтать в грязь то, что для тебя свято, вызывала дрожь в теле. Когда мы погрузились на пароход, все как бы замерли, вся жизнь заглохла. Какое-то безразличие напало, вызванное такой быстротой событий. Разочарование некоторыми овладело, а некоторые еще питали слабую надежду на возвращение. Но дело фактически было проиграно, и мы двинулись в Турцию.
В стране полумесяца несладко жилось эмигрантам; многие нашли там себе успокоение благодаря тяжелой жизни. Подумав о своей будущей жизни, я решил кончить среднее образование для того, чтобы иметь возможность в будущем принести какую-нибудь пользу моей Родине; я поступил в русскую гимназию, которая в скором времени была отправлена в Болгарию, в город Шумен.
В то время, когда началась революция, я был учеником 6 класса Коммерческого училища в городе X. Все чему-то радовались, ликовали, спешили вдеть в петлицу красную розетку (ленточку). Другие же с ненавистью спешили покончить с формой. Как будто что-то произошло такое, что может еще вернуться, так лихорадочно все спешили подышать свободой.
Но такой переворот был как-то неожидан. Весть о том, что государь отрекся от престола, была как будто не понята увлекшимся народом, тем народом, который так недавно почитал его и преклонялся перед ним. Пускались фразы, в которых выражалась ненависть ко всему, так недавно прекрасному. Толпа, поймав полицмейстера, желая показать теперь свою храбрость, плевала на него и говорила всякие дерзости. Все это производило впечатление, как будто зверей выпустили из клетки. В это время почти нельзя было уже учиться. Вмешательство родительского комитета в педагогические дела, зимой – отсутствие топлива, все это заставляло приостанавливать занятия. Наконец в начале 1918 года вся Россия была объята пламенем революции. У нас этот пожар выразился в массовых арестах, обысках и вместе с ними грабежах. Жить было трудно, да и каждый подвергался опасности. Беспорядочная стрельба на улицах, дикий разгул красных; их поведение наводило ужас. Опасно было перейти улицу из одного дома в другой.
Помню я такой случай, который произошел с нашим знакомым соседом. В 3 часа дня он вышел из дому купить в киоске газету и был убит пьяной компанией красноармейцев, ехавших быстро на автомобиле и постреливающих наугад в публику направо и налево. С тех пор каждый, выходя даже на полчаса из дому, прощался со всеми, как будто он уходил навсегда. Видеть все это и не принять никаких мер было бы грешно. Но все-таки, к великому сожалению, были[169]. Это люди, старающиеся тщательно изолировать себя, чтобы остаться целым. Это здраво, но в то время, когда находились люди, не щадя жизни, вступать в неравную борьбу с дикими инстинктами противника, – прятаться за их спины было нечестно и подло. Так, один офицерский отряд был истреблен целиком красными в здании Мариинской женской гимназии. Хотя красные превосходили численностью, отряд офицеров мог бы одержать победу, если бы пришла помощь извне; но она подоспела поздно и то из молодых гимназистов, реалистов и вообще учащейся молодежи, также безжалостно истребленной. Но недолго пришлось им так властвовать; вскоре они были изгнаны из города восставшим почти всем населением – за мученическую смерть священника, замученного большевиками.
Много было перемен в смысле правления в городе, властители которого каждый по-своему задавал тон и требовал под страхом смерти подчинения. Произвол большевиков только больше озлобил все классы сознательного населения. События встрепенули всех, и все как будто очнулись от какого-то сна, но было поздно. Кое-где по России уже лилась кровь честных людей, желавших добра России. Каждую пядь земли завоевывали и охраняли, как зеницу ока. Понемногу наши дела улучшились, и мы надеялись, что Россия стряхнет присосавшихся к ней и грязь, которой она была выпачкана.
В то время я окончательно решил, что и я могу принести помощь страдающей своей Родине. Я, по примеру многих товарищей, поступил на службу в Добровольческую армию, бывшую еще при Деникине. Состоял сначала в особой роте учащихся, но вскоре со своими товарищами[170] выбыл с маршевой ротой на фронт. Нас отправили сразу же против Махно, новоиспеченного бандита. Здесь держали мы фронт до общего рокового отступления нашей армии. По прибытии в Перекоп все пали духом. Говорили, что дела наши плохи и что, быть может, придется идти дальше.
