Мой отъезд из этого заведения, шатание по разным комиссарам, все это стало отзываться на мне; все эти комиссары и солдаты, которыми были наполнены все управления и станции, пугали меня. Я стал их бояться. По прибытии на Дон к родителям я почувствовал, что попал опять в старый государственный строй; но это мне показалось сначала, когда я стал вглядываться внимательнее в городскую жизнь, то стал замечать, что здесь тоже заражаются атмосферой, которой была заражена большая часть России. На улицах, площадях стали появляться кучки, толковавшие только о политике. Объявление города на военном положении опять заставило многих волноваться, <…>[174] власть и призывать народ на борьбу с разрушителями Родины; но взрослые либо не хотели воевать, либо боялись, что их будет мало и они ничего не смогут сделать с большевиками. На призыв откликнулась только одна молодежь, но этой молодежи было слишком мало, большевики задавили их своей численностью. Они принуждены были все время отступать, но, отступая, они наносили большевикам большие поражения; отступая медленно, они думали, что солдаты и казаки одумаются и придут к ним на помощь, но помощь ниоткуда не приходила, и они принуждены были уйти в степи, чтобы вновь сформироваться и снова вступить в борьбу с большевиками. По занятии большевиками города улицы опустели, ходили лишь красноармейцы с обысками; иногда пройдет какой-нибудь прохожий, пугливо оглядываясь по сторонам. Грабежи, расстрелы, насилие большевиков еще больше запугало население, и оно пряталось и прятало свое имущество подальше от кровожадных глаз.
Восстание против большевиков, бои на улицах – все это давало себя чувствовать, но отрезвились сперва не все, и посему новому правительству пришлось продолжать войну с маленькими частями.
Неудачи на фронте и отступление Белой армии наводили панику на жителей, и они уходили вслед за армией. Корпус, в который я поступил после первого изгнания большевиков, эвакуировался. Он шел походным порядком до Кущевки, а оттуда на товарном поезде прибыл в Екатеринодар. В Екатеринодаре он поместился в Свободном театре. Прожив в Екатеринодаре около одного месяца, нас отправили в Новороссийск. В Новороссийске нас опять соединили с кадетами, которые были отправлены из Кущевки прямо в Новороссийск. Расположившись в так называемых «косых казармах», мы начали нести караул. Плохое помещение, плохая пища, грязь, появление сыпнотифозных – все это вызывало неудовольство, проклятия сыпались на большевиков со всех сторон. В Новороссийске мы похоронили директора корпуса, преподавателя и шесть кадетов.
Внезапная эвакуация была встречена нами с радостью, но при отплытии парохода из порта у большинства были глаза влажными от слез, и они украдкой вытирали их. Расставание с Родиной наполнило душу тоской, и вставал невольный вопрос, увидим ли мы снова свою мать-Россию и скоро ли. Во время плавания по морю на пароходе проходили занятия по иностранным языкам. Обещали спустить в Константинополе с парохода и показать замечательности турецкой столицы, но не могли, так как на пароходе были больные. Получив продукты, на пароходе мы отправились дальше и прибыли на Кипр, так как думали, там высадимся, но опять это, благодаря больным, не удалось.
В то время, как пароход стоял в порту, англичане и жители острова Кипра снабжали нас апельсинами. Простояв там два дня, наш пароход отправился дальше и держал путь в Африку. Чудная картина, которая открылась нам, поразила нас. Пальмы, обильно снабженные финиками, опускали свои кисти очень низко, и арабы-мальчишки, спеша скорей напиться, обрывают целые кисти. Минареты и их дома, которые сходились один с другим, представляли сплошную крышу. Нас высадили в Александрии и отправили прямо в карантин. В карантине мы сидели, как узники, которых выпустили на двор, окруженный высокой стеной. Отсидев недели три в карантине, нас отправили в лагерь беженцев, но поместили нас отдельно. По приказанию директора у нас начались занятия; занимались изучением английского языка. Жара страшно действовала, и мы ходили как пьяные, ища тень; хотя были устроены англичанами души, но и они не помогали. Директор видел, что в этом лагере заниматься невозможно, выхлопотал перевод кадет в другой лагерь, но нас отправили в другой город и поместили на берегу Суэцкого канала. Занятия были регулярны, по 6 уроков в день. Прожив в Египте два с половиной года в хороших условиях, нас отправили в Болгарию и расформировали корпус. Часть кадет оставили в Константинополе, часть отправили в Чехию, а часть попала в Шуменскую русскую гимназию; в последнюю часть попал и я.
