Так прошло больше года, большевики кружились в круге Ставрополя, то в 8–10, то даже в 2 верстах от города. И вот однажды в воскресный день я проснулась в 9 часов и пошла в гимназическую церковь. Меня поразила паника на улице, но я, не обращая внимания, дошла до губернаторского дома и вдруг слышу, один знакомый кричит из окна, чтоб скорей складывали все ввиду того, что Добровольческая армия отступает. Я моментально бросилась бежать домой. Прибегаю домой, а у нас дома уже паника. Папе воинский начальник (наш хороший знакомый) сообщил по телефону про отступление, и что его семья уже на вокзале, и что если мы хотим, то для нас есть место. Ничего не взяв с собой, кроме саквояжа, мы, то есть наша семья, пустились бегом на вокзал, который был в 3 кварталах от нашего дома. Усевшись в вагон, мы ждали отхода поезда, через 1/2 часа поезд тронулся, наш поезд был предпоследний эшелон. Не успели мы проехать верст 8, как аэроплан догнал наш поезд, и летчик дал знак машинисту остановиться и что-то ему сообщил. Мы поехали дальше, и версты через 3 загорелась платформа нашего вагона. Наш вагон был дамский, а следующий – мужской. Мужчины подумали, что горят их жены, стали кричать, чтобы остановили поезд. Машинист не понял, в чем дело, прибавил ход. Тогда один из офицеров выстрелил, машинист думал, что это большевики, дал полный ход. Поднялась полная паника, все стали кричать, поднялся плач, крики, истерики. Уже не с одного вагона, а со всего эшелона. Сейчас мне это смешно вспоминать, но каково было тогда; я думаю, если б большевики увидели этот эшелон, то они бы сами испугались. Наконец удалось остановить поезд; что было дальше, я не помню, я очутилась на траве. Одна рука у меня была в крови. Мы сели через некоторое время и двинулись в путь, но уже без приключений.
Русская бескровная революция, как она называлась в то время, захватила меня в третьем классе мужской гимназии. Это было в начале 1917 года, был хороший весенний день, снег, выпавший в большом количестве, быстро стаял, речка вышла из берегов и затопила окраины города, где тонули не только животные и птицы, но также много было и человеческих жертв. В то время, как на окраине города гибли люди, прося о помощи, в это время в центре города был полнейший триумф, говорили много, а обещали еще больше. Я помню, в тот день наша гимназия была в полном сборе, ораторы обращались к рабочим и крестьянам, а потом к нам, учащимся. Они говорили, что мы должны поддержать революцию, которая дает любовь, братство и равенство. Они говорили нам о злоупотреблениях учителей, о несправедливости по отношению к отдельным личностям и т. д. На другой день у нас отобрали учебники, говоря, что учебники не развивают свободной мысли, что у них остался дух старого порядка, который не дает пользы, но только вредит молодежи. Большинство было радо этому, потому что ничего не задавали нам и от нас ничего не требовалось. Так как свободного времени было много, то образовывались так называемые «ученические кружки», в которых участвовали большей частью жиды. Переводили же из класса в класс некоторых по знаниям, а некоторых просто по приказанию Министра народного просвещения. Так кончился учебный год или, вернее, половина года, потому <что> во вторую половину года все время уходило на парады, лекции, ученические собрания и т. д. Новый учебный год ничем не отличался от прошлогоднего, но только отличие в том, что учащаяся молодежь стала понимать, на какую ложную дорогу она становится, стали противны всякие парады, сходки, большинство стало уклоняться от них под предлогом болезни или по каким-нибудь другим обстоятельствам. Но еще среди учащихся не было раскола, все как-то стушевались под лозунгом любви, братства и равенства. В октябре месяце, то есть в момент большевистского переворота, учащиеся разделились на два враждебных лагеря. Христианские добродетели были поруганы. Любовь превратилась во вражду и ненависть. Братство превратилось во враждебные друг другу партии, а на месте равенства стал выдвигаться грубый невежественный класс рабочих. Появились частые аресты офицеров и вообще интеллигенции, затем без пощады: расстрелы, дороговизна, страх за жизнь. Продукты первой необходимости настолько возросли, что не всякому были доступны, а если кто и мог купить, то должен простаивать целыми часами в очереди. Большевики создали такую обстановку, в которой более или менее здравомыслящий человек не мог найти выхода.
