В первые дни революции я чувствовал себя счастливым, так как я слышал от людей старше себя летами, что революция поможет лучше жить крестьянам и что все помещики должны дать часть своей земли крестьянам.
В первые дни Русской революции у нас устраивались митинги, на которые я также ходил и слушал ораторов, которые, между прочим, ничего не говорили путного. Они говорили собравшемуся народу, что «свобода, равенство и братство – есть священные слова революции», но когда их просили объяснить значение этих слов, то ораторы «благородно» ретируются один за другим с трибуны. Некоторые из народа кричали: «Почему они не желают нам объяснять эти священные слова?». Ответ был таков: «Кто же из них может объяснить, когда они не могут даже подписать свое фамилие». Действительно, все эти ораторы были или портными, или сапожниками, или же просто каторжане, которые сидели, где нужно, за убийство.
Спустя несколько месяцев появляется слово «большевизм», вслед за ним трибуналы и т. д. В конце 1917 года, после того, как крестьяне собрали урожай, большевики стали «по лаку»[191] подходить к тому, чтобы отобрать хлеб. Появляется коммунизм, который уже энергично стал <приводить> в исполнение свои планы. Против этого стали восставать, к этим восставшим присоединился и я. Мне тогда было всего 13 1/2 лет. Я был почти ребенок, но с изменением обстановки, слыша и видя все, что происходило на моих глазах, я стал быстро развиваться как умственно, так и физически. Конечно, это развитие ни к чему не привело. У меня появилось самолюбие, которое я называю ложным, я стал ненавидеть тех людей, которые не соглашались со мной и т. д., и в связи с этим у меня появилась жажда крови, месть и т. д.
2 апреля 1918 года у нас вспыхнуло восстание против коммунизма. К этому восстанию присоединился и я. С этих пор я уже почти не ходил в гимназию, потому что наше поселение переходило из рук в руки. В то время, когда коммунисты занимали наше селение, они всячески издевались над моими родителями, и когда я об этом узнал, то решил мстить им до последнего.
На военной службе я чувствовал себя необыкновенно бодро. В боях я не признавал ни страха, ни робости, потому что мысль о том, как мучили родителей, меня подбадривала.
При отступлении в Крым я опять не терял надежды на месть. Даже тогда, как будучи тяжело ранен и даже калекой, я думал только о том, как бы больше им отомстить.
При эвакуации из Крыма за границу я был подавлен тем, что не могу больше мстить, но, приехав в Королевство СХС в 1921 году и увидав военную форму, которую носят русские, у меня опять возвратилась надежда мстить. Но меня заставляла не одна месть находиться в армии и бороться против коммунистов, но и та идея коммунистов, с которой я не мог примириться. Они еще в конце 1918 года в нашем селении хотели прикрыть церкви, в которых <хотели> запереть контрреволюционеров, а также закрыть все учебные заведения, из помещения которых <хотели> сделать казармы для красноармейцев.
Все это вместе взятое и заставляло меня находиться в армии.
23 февраля 1917 года из-за недостатка хлеба в Петрограде вспыхнули беспорядки. В это время я был в корпусе, где и застала меня революция. 26 февраля вечером меня вызвали на прием. Оказалось, что приехал отец, который сообщил мне, что из-за беспорядков, которые с каждым часом возрастают, ему нужно покинуть Петроград. Отдал директору какие-то бумаги и деньги, передал мне письмо от мамы, попрощался с таким видом, как будто смотрел на меня в последний раз, и уехал. Во всем случившемся я не отдавал себе ясного отчета.
