Но вот большевики выбиты из города, и опять воцаряется относительное спокойствие, которое продолжается несколько месяцев. Я хожу учиться в 7-ю гимназию, у нас введен украинский язык, а остальное остается по-старому.
Воспоминания мои относительно переживаний в 1917 году – туманны, так как я тогда был еще маленьким. Революция застала меня в Петрограде, где я жил вместе со своей семьею: отцом, матерью, братом и сестрою. Отец мой служил в Министерстве торговли и промышленности. День революции остался мне памятным. Еще утром началась стрельба (рядом с нами были казармы Гренадерского полка); одна пуля попала в окно гостиной и разбила стекло; нас, детей, увели в задние комнаты и запретили выходить в сад; в гимназию я не пошел. Мне все это казалось интересным, и я не понимал волнение взрослых. На другой день было все спокойно; только по улицам повсюду ходили солдаты, да горожане понацепляли красные банты.
Дальнейшие воспоминания переносят меня к дням большевизма. Папу моего хотели расстрелять, и он принужден был бежать на Украину. Мы жили в квартире знакомых и также приготовлялись к отъезду в Киев, где в то время гетманом был Скоропадский. Относительно папиного отъезда я помню только следующее: папа пришел вечером чем-то сильно расстроенный, поговорив отдельно с мамой и взяв необходимые вещи, он перецеловал нас всех, попрощался и ушел. Позже я узнал, что папу искали большевики, чтобы расстрелять, и он бежал в Киев. Скоро после этого мы также уехали из Петрограда на Украину. Жалко было мне покидать Петроград, который был мне очень мил, но и предстоящая поездка привлекала меня, к тому же мама говорила, что скоро мы вернемся. Это было в сентябре 1918 года.
На Украине мы прожили год. Здесь мы пережили Петлюру и, наконец, большевиков; я учился в 1-м классе Киевской II гимназии. Время было тревожное, по городу ездили красногвардейцы на грузовиках, производя аресты. У нас сделали обыск, у моего дяди, офицера, нашли много недозволенного большевиками, его арестовали. Моего папу не тронули, так как здесь, в Киеве, его не знали. Несмотря на хлопоты, дядю расстреляли. Это произошло за два дня до прихода добровольцев. Горе престарелой матери дяди, моей двоюродной бабушки, не знало границ; мне также было очень жаль дядю, которого я очень любил.
Приход добровольцев был восторженно встречен местным населением, крайне запуганным большевиками. На другой день бабушка моя благословила идти сражаться против большевиков второго своего сына, единственного, оставшегося у нее. Прощание было очень трогательным и произвело на меня большое впечатление, мать посылала сына мстить за брата. Дядя Леня, так звали его, был записан в один из передовых полков и на второй же месяц был убит.
Мы же в это время уже уехали в Крым, где жила мамина младшая сестра. В Киеве же на меня произвели большое впечатление похороны моего старшего двоюродного брата, также офицера, расстрелянного большевиками. Большевики разрешили матери похоронить его после больших хлопот одного их знакомого. Гроб был закрыт, и раскрыть его не позволяли, так как боялись, чтобы не увидели, по-видимому, изуродованный труп (двоюродный брат, как мы потом узнали, был сначала пытаем). Похороны эти произвели на меня такое впечатление, что долго после этого мне мерещился изуродованный труп.
В Крыму мы прожили вплоть до эвакуации, сначала в Алупке, а потом в Евпатории, где папа имел службу. Из Евпатории мы эвакуировались в 1921 году в Королевство СХС.
Уезжать из России было очень неприятно, точно чувствовалось, что в Россию мы вернемся уже не скоро. Казалось, что вместе с удалявшимся берегом Евпатории удаляется и моя прошлая жизнь, а впереди что-то неизвестное…
Долго смотрел я на берег, пока наконец мама не позвала меня в каюту. Когда я вышел после на палубу, берег казался узкой линией, на которой виднелись точки – дома.
На пароходе мы ехали в Константинополь, а оттуда в Белград.
Из впечатлений 1917 г. я смогу привести только немногие, которые хорошо сохранились. Большинство же из них или совсем вытеснены новыми впечатлениями, или настолько забыты, что их вспомнить, не исказив на современный лад, не могу. Впечатления те со временем все больше и больше забываются, должно быть потому, что они становятся все менее и менее свойственны моему характеру. По-видимому, мое понимание вещей теперь и семь лет тому назад совершенно различны.
