Когда случилась революция, мы жили на углу Морской улицы и Дворцовой площади. Первое мое впечатление о революции было вечером (мне почему-то запомнились некоторые подробности), у нас сидел не то прапорщик, не то поручик с немецкой фамилией – пили чай или обедали, не помню, но было уже темно. Взрослые говорили о каких-то выступлениях и беспорядках. Вдруг стали слышны выстрелы и стали проезжать под окнами автомобили с вооруженными людьми, которые что-то кричали и стреляли. Под нашим окном со стороны площади стоял патруль казаков, которые, в свою очередь, стреляли в автомобили. На меня это произвело впечатление совершенно новое, даже веселое. В самую суть дела я не вникал, так как и не понимал ее. Ни о каком свержении власти я и не думал, так как не знал, что ее можно свергнуть, а относился к этому приблизительно так же, как и ко всем празднествам и парадам, которые также можно было наблюдать из окна, только этот был занимательнее других, так как в нем еще и стреляли.
Первые беспорядки внесли много перемен в мою жизнь.
В феврале 1917 года я как-то, придя из гимназии, услышала от старших, что государь отрекся от престола, что в России революция. Второе я плохо поняла, но, что царь отрекся от престола, меня сильно поразило. Еще очень свежо было у меня воспоминание о приезде государя с наследником в наш город, и так страшно было, что он теперь уже не государь, не царь наш. Кто будет теперь вместо него, этот вопрос сильно меня занимал.
Первое время революции мало отразилось на нашей семейной жизни. Отец, приехав с фронта, снова уехал в Петроград, и мы снова остались одни с мамой. Помню только, что нас стали раньше отпускать из гимназии, стали заставлять писать по новому правописанию, что меня очень возмущало, немного позднее поднялся вопрос об отменении изучения Закона Божьего, он все-таки преподавался у нас по-прежнему. Водили нас всей гимназией на большую площадь, куда собирались все гимназии города и где на возвышении, затянутом красной материей, какие-то люди кричали что-то, отчаянно жестикулировали, из их речей я ничего не поняла, впрочем не только я, приготовишка, не поняла, но и другие вряд ли что поняли оттого, что слышны были только слова «свобода» и «товарищи». Все это было как-то странно непонятно для меня.
Дальше революция отразилась и на дальнейшей жизни. Не было дров, керосину, за хлебом приходилось стоять по целым суткам в очереди. Заниматься приходилось с лампадкой, которая трещала, мигала, брызгала на тетрадь. Помню, как-то мне никак не удавалось дописать какой-то французский рассказ, потому что масла не хватило в лампадке, я и искала по всем шкафам бутылку из-под масла и по капельке накапала в лампадку.
А потом, не знаю даже, в каком точно это было году, город был оккупирован немцами, положение жителей стало немного лучше, но вскоре начали наступать большевики, немцы ушли, город был взят боем. Потом еще брали петлюровцы, фронтовики, греки друг у друга, и англичане откуда-то явились. Разобраться в том, кто у кого брал город и кто с кем дерется, нельзя было. Не только я ничего не понимала, но и взрослые не знали точно, кто стреляет, откуда, кто наступает. Знаю только, что стрельба была ужасная, летали снаряды, свистели пули, трещали пулеметы, и ко всему этому гаму примешивалось гудение аэропланов, летавших над городом и бросавших бомбы сверху. Это было особенно жутко. И главное, кончился бой, и не знаешь совсем ничего, или снова придет кто-нибудь и станет бить по городу. А результаты этих боев! Нижние улицы, что ближе к Днепру, были все выжжены (стреляли какими-то зажигательными снарядами), жителей этих улиц сажали в амбары для хлеба, стоявшие на берегу, заперли их там и потом зажгли, кто зажег, как зажег – неизвестно. Говорили, что греки – нарочно, а может быть, случайно снарядом. У нас крыша была пробита в двух местах осколком снаряда.
В передышку от боев начинались обыски. Искали офицеров, оружие. Слава Богу, папа был в Петрограде, и мы хотя в этом отношении были покойны. У мамы был маленький браунинг, мы его спрятали в печку, туда же мы спрятали и все карточки папины. Помню, пришли толпой солдаты, фронтовики какие-то, и начали кричать: «Где тут у вас офицеры, подавай». Начали рыскать по всему дому, все перерыли, но ничего не нашли подозрительного и ушли, видимо разочарованные.
На дворе у нас жили недавно приехавшие муж с женой, и вот однажды эта дама ушла в город и не вернулась, через день явились из чрезвычайки солдаты и забрали мужа, а потом приехал фургон, забрал все их вещи, и на вопрос мальчишек, куда же девались хозяева, со смехом отвечали: «В могилевскую губернию уехали». Когда пришли добровольцы, их тела нашли и похоронили.
Папа, когда пришли добровольцы, приехал, прожил немного и уехал в Одессу, куда он получил назначение. Тут нам и при добровольцах в материальном отношении легче не стало. Мама служила, имела уроки.
