Папа был мой нездоровый, с начинающимся параличом от контузии, бродил по Таксиму с «барахлом», и порой не удавалось заработать даже 20 пиастров. Жили мы в Hildis – бывшие казармы турецких войск. Окон не было. Обстановка совсем угнетающая. Я устроился лучше многих. Попал в русскую гимназию. Первые плоды моих учений были горькие: истасканные нервы, тяжелые воспоминания мешали спокойному учению. Прошел некоторый срок времени, я стал укладываться в общие рамки. Были даже периоды, когда я с желанием рвался к науке. Но были моменты, ко<гда> воспоминания терзали душу и чувствовал ко всему апатию, получал за это выговоры от педагогов. В настоящее время я таким и остался. Я учусь в Чехии, отлично живу, но мысль о папе, который лежит, разбитый параличом, в болгарской больнице, не дает мне покоя, я теряю все, даже желание учиться. Дай, Боже, лучшие дни.
Начиная писать свои воспоминания, я, ввиду того, что у меня слишком мало времени и слишком богатая тема, чтобы описать в нескольких словах эти последние четыре года называемой «великой бескровной революции», подразделяю свои воспоминания на четыре периода.
Первый период – это <с> 1917 до мая 1918 года, когда мне пришлось бежать от белой армии (латышей) из Ярославля.
Второй период – это бегство, пребывание в плену у чехословаков, анархистов, и наконец Красный Рай до момента поступления в ряды юных коммунистов.
Третий период простирается до того, как я попал в Добровольческую армию, то есть до 5 июня 1919 года, и наконец четвертый период – Добровольцы, в плену у зеленых и бегство за границу.
Великая бескровная революция. В момент революции я находился в городе Ярославле, был мал и слишком мало разбирался в происходящем. Первая вспышка революции появилась 16 февраля, когда новобранцы, находящиеся в городе со своими семьями, не получая пайка, выбили все витрины на одной из главных улиц города. Проснувшись однажды утром, я услышал стрельбу, но, не придавая ей никакого значения, я быстро оделся и побежал в гимназию, где я учился во 2 классе. Придя в гимназию, я увидел странную картину: лица у всех преподавателей были испуганны, а у дворников и швейцаров – наоборот. Ученики держали себя по-прежнему, не давая отчета в совершившемся. Просидя два урока, нас распустили и сказали, что если беспорядки будут продолжаться, то занятий не будет.
Когда дня через три-четыре я пришел в гимназию, то не узнал ее, до того она стала грязной, ввиду того, что в ней происходили митинги, а то место, где красовался портрет государя императора и императрицы, было пусто. Как всегда, за 15 минут до урока мы все выстроились в зале на молитву. Вошел директор, и батюшка стал читать Евангелие, после молитвы мы не пропели, как всегда, наш гимн «Боже, Царя храни», и «Спаси, Господи, люди Твоя» тоже звучало иначе. У всех на душе было грустно. Хотелось плакать. Директор поздравил нас с освобождением от царского ига и сказал, что мы тоже теперь граждане.
Далее я не буду так подробно описывать все факты, но только замечу, что дисциплина стала падать, отметки были отменены и т. д. Вспоминается мне еще один случай, когда 141-й запасн<ый> пехотн<ый> полк как-то раз на бронеавтомобилях подкатил к гимназии и потребовал выдачу винтовок у старших классов, на что последние отказались, но солдаты, не открыв огня, а только пригрозивши, уехали. Первой жертвой в нашей гимназии был один жид Урфас, который плюнул на крест. Он на месте же был моментально убит своими же учениками. Однажды нам было объявлено, что завтра в воскресенье будет погром жидов, в котором мы все и приняли деятельное участие.
В последних числах мая, когда белоармейцы стали наступать на город, я вместе с семьей бежал по Волге в Царицын, где у меня как раз к тому времени скончался дедушка.
