Так проходили первые дни русской «бескровной» революции. Но время шло, толпа зверела. Гуляя за городом, я часто видел груды расстрелянных трупов и злорадные лица подонков. Однажды ночью я услышал стук в окно. Пошли открывать. Оказывается, приехал папа. Но что с ним, как он похудел, что за отрепья он надел? «Здравствуй, Боря, – сказал он, – не беспокойся обо мне, теперь не время, Россия погибает, на фронте полнейший развал, я ушел оттуда, я не мог видеть братаний с немцами. Пропало все. Впереди позор».
Тяжело было слушать эти слова, но еще тяжелей было, когда папу начали гонять на черные работы. Помню, как он приходил после этих работ, в квартире было холодно, другой раз дома, кроме хлеба, не было ничего. Пришлось отдавать все, что было дорогого и ценного, на базар. Тогда еще училища не закрыли, но правительственный произвол отразился и здесь. Назначили новых учителей, а старый заслуженный директор подметал полы.
Однажды, возвращаясь из училища, я застал маму в слезах, оказалось, что сегодня у нас нет ни копейки денег. Я стал ее утешать, но в результате расплакался сам. Ночи тоже проходили беспокойно. Мы жили недалеко от кладбища, там же производились расстрелы. Каждую полночь там раздавались душераздирающие крики и затем залпы ружей. К нам однажды явились с обыском, нашли у папы ордена, парадную форму и т. п. офицерские принадлежности. Папа был забран в чрезвычайку. Не было никакой надежды на то, что его выпустят. Одному Богу известно, что было пережито за эти двое суток. Я находился в каком-то отупении, все было безразлично. Папу выпустили. В чрезвычайке был комиссаром бывший офицер. Прошло еще несколько кошмарных дней этой дикой вакханалии. На Юге России росла антибольшевистская сила. Ими был захвачен Харьков. Папа ушел с ними на север, туда, к Святой Москве. Грезилось, что все уже кончено. Газеты гласили с каждым днем о новых победах. Папа писал: «Уже недалеко Москва, Петроград в руках Юденича, на севере Колчак, Россия наша».
Подошла зима, накинула свой ледяной покров на раздетую Добровольческую армию. Заморозила. Большевики воспользовались случаем. Москва опять исчезла в тумане исторических событий. Харьков опять услышал грохот орудий и стук пулеметов. Я эвакуировался. Брат же не хотел бросить на произвол судьбы преклонных стариков – дедушку и бабушку. Брат был только на год старше меня, но сколько героизма сказалось в этом самоотречении. Он был растерзан большевиками. С тоской и горечью я вспоминаю о нашем прощании, он крепился, чтоб не расплакаться, я же, от природы не чувствительный, не придал всему много значения. Недели две пройдет, думал я, и мы снова увидимся. Но уже прошло больше! Мы не увидимся. Я, как уже выше сказал, уезжал, не имея никаких сведений об отце. Дорога была тоскливая, однообразная. Кругом белая мертвая степь, на вокзалах горы трупов. В Донецком бассейне я встретился с мамой. Прожили около недели в одной деревне и поехали дальше. Большевики шли по стопам. Зима была холодная, солдаты замерзали. Я в вагоне забирался под тюки английского обмундирования и спасался таким образом от стужи. Под Ростовом нас нагнали передовые части Дроздовского полка, и мы встретились с папой. Он был ранен в руку, и, кроме того, с жаром начинающегося тифа. Нам дали пару лошадей, и мы углубились в Донскую область.
Об этих скитаниях я вспоминаю с благодарностью. До этих пор я был чужд деревенской жизни и знал ее только по книжкам. Но проехав на лошадях весь Дон и Кубань, я уже имел о ней представление: познакомился я с причудами, с ее недостатками и достоинствами. Туда не проникла лапа искажающей современной цивилизации. Образ деревни остался в моей душе чистым и незыблемым. Сравнив жизнь города и деревни, я с ужасом отстранился от первого. Идеал моего бытия я оставил в русской, отчужденной, некультурной деревне. Я много говорю о деревне, но не могу обойти этот вопрос. Мне Русь мила только как глухая, хотя бы даже таежная деревня.
Доехав до Новороссийска, я принужден был вместе с армией оставить его и поехал в Крым. В Крыму было тоже зарево пожаров, бешеная взаимная ненависть русских людей. Недалеко был Константинополь. Русская горсть опозоренных, сиротливых войск попала под своды южного неба. Здесь были опять унижения, позор.
